Меню

Прилагательные к слову история страны



Морфологический разбор имени прилагательного «Исторический»

Для слова «исторический» найден 1 вариант морфологического разбора

  1. Часть речи. Общее значение
    Часть речи слова «исторический» — имя прилагательное
  2. Морфологические признаки.
    1. исторический (именительный падеж единственного числа мужского рода)
    2. Постоянные признаки:
      • относительное

      Непостоянные признаки:

      • единственное число
      • именительный падеж
      • мужской род
      • полная форма.
  3. Здесь можно привести интересный исторический факт.

    Выполняет роль определения.

    План разбора прилагального

    1. Часть речи. Общее значение
    2. Морфологические признаки.
      1. Начальная форма (именительный падеж, единственное число)
      2. Постоянные признаки:
        • Разряд по значению:
          • Качественное (может быть в большей или меньшей степени).
          • Относительное (не может быть в большей или меньшей степени)
          • Притяжательное (обозначает принадлежность кому-либо)

        Непостоянные признаки:

        • У качественных
          • Степень сравнения
          • Краткая и полная форма
        • У всех прилагательных:
          • Падеж
          • Число
          • Род(в единственном числе)
    3. Синтаксическая роль (подчеркнуть как член предложения)

    План разбора составлен на основе общих правил, в зависимости от класса и предпочтений учителя ответ может отличаться. Если ваш план разбора отличается от представленного, просто сопоставьте его с данными нашего ответа.

    Если морфологический разбор имени прилагательного «исторический» имеет несколько вариантов, то выберите наиболее подходящий вариант разбора исходя из контекста предложения.

    Источник

    Top 10 прилагательных для описания книг и фильмов на английском

    Нет времени? Сохрани в

    Основная задача каждого изучающего английский — просто заговорить. Пусть даже на первых порах ваш словарный запас невелик, а предложения получаются не такими изысканными, как хотелось бы. Но когда начальный этап пройден, можно задуматься и о пополнении своего активного словаря. Например, как еще можно описать понравившийся вам фильм, кроме «cool» или «great»? Что еще можно сказать о книге, кроме «interesting»? Давайте рассмотрим самые полезные прилагательные, которые могут пригодиться вам при описании фильмов и книг.

    Brilliant – блестящий, восхитительный

    Синонимы: «outstanding», «splendid», «exceptional».

    Если вам очень понравилась игра актеров, операторская работа, любой другой момент фильма или вся картина в целом, то это прилагательное подойдет как нельзя лучше. Оно относится к разряду «extreme adjectives» — отличаются тем, что выражают очень ярко выраженный признак, и слово «very» как бы входит в их значение изначально. Поэтому если мы хотим усилить такое прилагательное, то нужно использовать «absolutely», «really», «totally», но только не «very».

    The acting was brilliant!
    I liked this film a lot, it’s absolutely brilliant!

    Gripping – захватывающий

    Синонимы: «fascinating», «interesting», «intriguing».

    Отличный эпитет для истории, которая заставила вас забросить все дела и прочитать книгу от корки до корки не отрываясь. Да и фильмы с таким сюжетом — тоже не редкость.

    I like detective stories, they are usually so gripping.
    We really enjoyed the gripping plot of that blockbuster.

    Entertaining – забавный, развлекательный

    Синонимы: «amusing», «delightful», «funny».

    Это прилагательное нужно взять на заметку любителям развлекательного чтения и несерьезных фильмов. Если вы недавно смотрели или читали что-то просто для отдыха, то можете использовать именно слово «entertaining».

    I am tired of reading classical literature in university, so I prefer some entertaining short stories now.
    I don’t want to watch anything scary or dramatic, let’s choose an entertaining film.

    Hilarious – очень смешной, уморительный

    Синонимы: «comical», «humorous», «witty».

    Тому, кто предпочитает комедии или юмористические рассказы, пригодится такой эпитет (кстати, «hilarious» — тоже «extreme adjective»). Если вы смеялись до слез в зрительном зале или изо всех сил сдерживались, чтоб не пугать своим хохотом окружающих во время чтения в общественном транспорте — то вам попалось нечто «absolutely hilarious»!

    I adore Jim Carrey – he is totally hilarious.
    You must read this hilarious book, I’m sure you’ll like it.

    Insightful – поучительный, с глубоким смыслом

    Синонимы: «enlightening», «revealing».

    Многие фильмы и книги заставляют нас задуматься о чем-то серьезном, поднимают вопросы, на которые непросто найти ответ.

    This novel is highly praised as an insightful work of literature.
    What I really liked about this film was the last speech of the main character – it was so insightful.

    Fast-moving – динамичный

    Синонимы: «dynamic», «flashing».

    Человек-Паук и Супермен — ваши любимые герои? А может быть, вы фанат серии фильмов «Форсаж»? Теперь вы будете знать, как охарактеризовать фильмы в жанре «экшн», в которых события молниеносно сменяют друг друга.

    Why did you like this film? – Well, it’s fast-moving and exciting.

    Predictable – предсказуемый

    Синонимы: «anticipated», «foreseeable», «expected».

    Бывает и так, что сюжет книги или фильма оказался не слишком захватывающим, и вы минут через пятнадцать поняли, к примеру, что убийца — парикмахер. Или наоборот — с первого взгляда на главных героев было ясно, что в конце они поженятся. Кого-то такая предсказуемость разочаровывает, а кто-то даже радуется своей догадливости, но слово «predictable» понадобится в обоих случаях.

    The happy end was quite predictable.

    Disappointing – разочаровывающий, неудачный

    Синонимы: «failing», «mediocre».

    Не всегда выбор фильма или книги бывает удачным, иногда нам совсем не нравится то, что мы смотрим или читаем, потому что мы ожидали большего. Обратите внимание, что суффикс «-ing» означает качество предмета, а «-ed» — чувства человека. Поэтому про фильм мы можем сказать «disappointing», а про свое разочарование — «I am disappointed».

    We were looking forward to watching this film but it turned out to be so disappointing.

    Violent – жестокий

    Синонимы: «brutal», «cruel», «savage».

    У всех разные вкусы, кто-то любит боевики, кто-то — фильмы о катастрофах, и иногда слово «violent» может понадобиться для описания событий или персонажей.

    The plot centers around the investigation of a violent crime.

    Truthful – правдивый, достоверный

    Синонимы: «realistic», «trustworthy».

    Хорошее слово для характеристики книг и фильмов, которые отражают события такими, какими они есть в реальной жизни, рисуют реалистичную картину происходящего.

    The great actress managed to create a truthful portrait of the queen.
    The author gives a truthful description of historical events.

    Многие из вас обсуждают фильмы и книги на занятиях английским по Skype, и теперь вы сможете удивить своего преподавателя самостоятельно освоенной новой лексикой. Но не забывайте, что только регулярная практика переведет новые слова в активный запас. Тренируйтесь почаще — например, можете описать свой любимый фильм или книгу прямо сейчас.

    Бонус для наших новых читателей!

    Мы дарим бесплатный индивидуальный урок английского по Скайпу.

    Вы оцените преимущества:

    • занятия дома или на работе в любое время
    • преподаватель мечты, с которым интересно учиться и болтать
    • гарантия результата: более 10 000 студентов достигли цели

    Источник

    ИСТОРИЯ

    ИСТОРИЯ. Происшествие, приключение, случай. Абсурдная, анафемская (разг.), анекдотическая, аховая (разг.), банальная, бесхитростная, веселая, волнующая, глупая, гнусная, гротескная, грязная, дикая (разг.), диковинная, досадная, драматическая, дрянная (разг.), дурацкая (разг.), жалкая, забавная, завидная, загадочная, закулисная, занятная, злополучная, идиотская (разг.), каверзная, канительная, комическая, курьезная, любопытная, небывалая, невероятная, невиданная, нелепая, необыкновенная, необычная, неправдоподобная, неприличная, неслыханная, нехорошая, обременительная, пасквильная, печальная, плохая, подлая (разг.), потешная, поучительная, скандальная, скверная, славная, смехотворная, смешная, старая, странная, страшная, темная, трагикомическая, трогательная, убийственная (разг.), худая, шумная. О любовном приключении. Амурная, любовная, пикантная, романтическая, сердечная, фривольная. Кромешная.

    Смотреть больше слов в « Словаре эпитетов »

    Смотреть что такое ИСТОРИЯ в других словарях:

    ИСТОРИЯ

    ИСТОРИЯ временная последовательность мировых событий, создающих определенную действительность, а также запись в форме обычного временного следования. смотреть

    ИСТОРИЯ

    (греч. istoria — исследование, рассказ, повествование о том, что узнано, исследовано) — 1) Всякий процесс развития в природе и обществе. «Мы знаем толь. смотреть

    ИСТОРИЯ

    Слово «история» греческого происхождения (ίστορία); оно значило, первоначально, исследование, разузнавание, повествование о том, что узнано (ίστορέω — . смотреть

    ИСТОРИЯ

    История — Слово «история» греческого происхождения (ίστορία); оно значило, первоначально, исследование, разузнавание, повествование о том, что узнано (ίστορέω — стараюсь разузнать, ίστωρ — знаток, свидетель). В смысле повествования о разузнанном, оно перешло в латинский язык, откуда было заимствовано в новыми европейскими языками. В настоящее время оно употребляется в двояком смысле, а именно для обозначения известного знания (historia rerum gestarum, или история, как наука) и для обозначения того, что составляет предмет этого знания (res gestae — история в смысле совокупности фактов прошлого). Если в данном случае наименование, даваемое знанию, переносится на объект последнего, то в других названиях, какие даются И., наоборот, слово, первоначально относившееся к предмету, стало служить для обозначения знания о нем. Напр. у поляков и чехов И. в обоих смыслах называется «деяниями» (польское dzieje, чешское dĕje p dĕjiny) — перевод латинского res gestae, начавшего обозначать и historiam rerum gestarum. Равным образом и немецкое Geschichte, обозначая прежде всего все случившееся (das Geschehene), употребляется в смысле повествования о случившемся или в смысле исторической науки. В первом своем значении И. может иметь предметом вообще все, подлежащее повествованию или описанию, откуда, напр., еще в древности возникло название «естественной И.» (historia naturalis), т. е. описания внешней природы; но в более тесном и более употребительном смысле под историей разумеют лишь то, что имеет отношение к событиям и явлениям, происходящим в жизни как отдельных государств и народов, так и всего человечества. При этом словом И. обозначают знание лишь прошедших событий и явлений, давая другие наименования знанию настоящего (напр. этнография, политическая география, статистика и т. п.). Будучи употребляемо не только в смысле известного знания, но и в смысле предмета этого знания, слово И. получило, кроме того, значение совокупности фактов прошлого или прошедшего вообще, в противоположность современности: в таком смысле говорится, напр., об И. мироздания, разумея под этим все прошедшие периоды существования вселенной, об И. земли, как о совокупности всех последовательных состояний земного шара, об И. языка или И. права, в смысле совокупности фактов прошлого, относящихся к тому или иному языку или праву, и т. д. С этой точки зрения делается понятным, почему под именем исторического изучения, в противоположность изучению статистическому, теоретическому, догматическому и т. д., берущему предмет или в настоящее время, или, так сказать, независимо от пространства и времени, или в его отношении к известным принципам и т. п., разумеется такое изучение, которое основывается прежде всего на фактах прошлого и имеет главной своей задачей исследовать происхождение (генезис) предмета и его видоизменения (трансформации) или развитие (эволюцию). В связи с задачами, какие в наше время поставлены историческому изучению, самое слово И. стало пониматься еще не только в значении прошлого, как совокупности ряда последовательных фактов, но и в смысле известного процесса, лежащего в основе упомянутой совокупности: в случаях подобного рода словом И. нередко обозначаются такие понятия, как процесс происхождения, процесс развития, процесс жизни и т. п. Подобно тому, как понятие И., в смысле простого повествования о случившемся, развилось до понятия исторической науки, так и понятие об И., в смысле простой совокупности фактов прошлого, развилось до понятия исторического процесса. В обоих случаях возможно и историческое, и теоретическое отношение к И. Во-первых, именно сама И., как изучение прошлого, имеет свою И., показывающую, как И. зародилась, развивалась и достигла современного состояния; но и кроме того, И. может быть предметом особой теоретической дисциплины, которая исследует вопросы о задачах и методах исторической науки и носит в немецкой литературе название историки (die Historik): историка есть не что иное, как теория исторического знания, получающая и практическое значение, раз ей даются указания, как следует совершать исторические исследования. Во-вторых, И., в смысле совокупности самых фактов прошлого, может быть не только предметом непосредственного изображения, но и предметом такого теоретического исследования, которое ставит своей целью понять самую сущность (quid proprium) процесса, совершающегося в жизни отдельных народов или всего человечества. Понятие исторической науки, в смысле совокупности не только определенных знаний, но и принципов и методов исторического исследования и построения, и понятие исторического процесса, отвлеченно взятого, т. е. в значении тех общих психологических и социологических законов, которыми этот процесс управляется во всех отдельных случаях, выработаны лишь в последние два века, в так называемой философии истории (см.). Благодаря тому, что слово И. имеет такую длинную историю и употребляется в отличных один от другого смыслах, довольно трудно дать общее определение того, что вообще разумеется под этим названием. В более тесном и наиболее общеупотребительном смысле под И. вообще разумеется исследование и изображение прошедших судеб, жизни и деятельности народов, вышедших из первобытного состояния (откуда понятие доисторической эпохи жизни народов исторических и понятие народов неисторических). Обыкновенно за начало И. народа — в этом чисто условном смысле — принимается переход его к государственной жизни и образование у него общей духовной культуры, на первых порах всегда принимающей форму религии. Одно это еще не дает права народу на название народа исторического; ему нужно еще принять участие в общей жизни человечества, по крайней мере в лице своих передовых представителей. В последнем отношении И. занимается преимущественно изучением прошлого тех народов, которые играли роль в развитии всего человечества, продолжая дело, начатое другими, более древними народами, и сами оказывая влияние на народы, позднее выступившие на поприще И. Всеобщая, или всемирная И. (Weltgeschichte, histoire universelle), и ставит своей задачей изображение той исторической преемственности народов, благодаря которой, кроме И. отдельных стран и государств, есть еще и история человечества. Такую преемственность мы наблюдаем в истории древнего Востока, к которой непосредственно примыкает история классического мира, в свою очередь являющегося основою исторической жизни новых европейских народов: поэтому главными историческими народами древности и считаются египтяне, ассиро-вавилоняне, финикийцы, евреи, персы, греки и римляне, между историей которых существует весьма тесная связь, тогда как Индия и Китай, наоборот, стоят особняком и не играют такой роли в том, что мы называем И. всеобщей. Самое деление всеобщей И. на древнюю, среднюю и новую, впервые введенное Целларием (1634—1707 г.), создалось вследствие рассмотрения истории одной Европы, с предшествовавшими ее цивилизациями Востока (в смысле ближайших к Европе стран Африки и Азии), так как со времени выступления греков на всемирно-историческое поприще историческая жизнь стала сосредоточиваться преимущественно в Европе. Под И. разумеется, далее, изображение исторической жизни отдельных народов, стран и государств и вообще каких бы то ни было ограниченных территорий (напр. до И. отдельных городов включительно). В отличие от И. всеобщей, такая И. называется частной, причем она получает название национальной (или отечественной), если изображение жизни народа сделано лицом, к этому народу принадлежащим и ставившим своей задачей содействие национальному самосознанию своего народа. От всеобщей и частной И. нужно, затем, отличать биографии и исторические монографии, изучающие либо жизнь одного какого-нибудь лица, действовавшего в И., либо какое-либо отдельное событие и явление. С этим делением И. на всеобщую в частную не следует смешивать деление ее на общую и специальные. Первая имеет дело со всеми, по возможности, сторонами жизни целого человечества или отдельного народа, отдельной эпохи, тогда как И. специальная изучает лишь какую-нибудь одну сторону исторической жизни, напр. религию, философию, литературу, искусство, право, экономические отношения и т. п. Наконец, можно указать еще на одно существующее в И. деление в отношении к изображаемым ею предметам. Самыми ранними фактами И. были события и действия людей, из которых эти события складываются; главным предметом И. считались, поэтому, τά πράγματα, res gestae, «деяния», dzieje, dĕjiny и т. п. И., выдвигающую на первый план фактический материал такого рода, можно назвать прагматическою (от τά πράγματα), хотя под прагматизмом, собственно говоря, разумеется не характер материала, а способ связывания фактов, как причин и следствий. От такой прагматической И. следует отличать И. культурную в широком смысле этого слова, понимая под культурой формы материального, духовного и общественного быта народов (одежда, жилище, пища, вооружение, орудия и техника, язык, обычаи, нравы, религия, философия, наука, литература, искусство, государственное и общественное устройство, право и экономические отношения). Так как со словом культура связывается, главным образом, представление лишь о духовной стороне исторической жизни, которой противополагается сторона общественная, то, во избежание недоразумений, можно культурную называть И. бытовою, подразделяя ее на И. внешнего быта (чем особенно занимается археология), И. культурную в тесном смысле (И. духовного быта) и И. социальную, причем последняя равным образом может быть понята и в широком, и в узком смысле, смотря по тому, противополагаем ли мы общество, как совокупность учреждений и отношений (политических, юридических и экономических), чисто духовным проявлениям исторической жизни, или же противополагаем его государству. В первом случае социальная И. отличается от И. культурной, во втором — от И. политической. Если мы примем еще в расчет, что весьма нередко, ввиду особенной важности политических Событий, И. прагматическая называется политической par excellence, и в таком смысле политическая И. противополагается культурной уже совсем с иной точки зрения (именно как прагматическая — бытовой), то мы увидим, как спутана общая историческая терминология, что, в свою очередь, влечет за собою массу недоразумений при определении сущности и задач исторической науки. Причины этой путаницы следующие. Во-первых, с течением времени и у разных писателей такие выражения как «прагматизм», «культура», «политическая И.», «социальное направление историографии» и т. п. получали различное значение, тем более, что в разных языках употребляется неодинаковая терминология, и напр. немецкое «культура» (die Cultur) y французов заменяется не вполне совпадающим с ним по значению словом «цивилизация» (la civilisation). Во-вторых, эти термины в одно и то же время и даже одними и теми же писателями употребляются иногда в различных смыслах, более широком или более узком, как это было показано относительно названий И. культурной и социальной. Если, однако, мы обратим все наше внимание на существо дела, то увидим, что делению И. на прагматическую или политическую (И. событии) и культурную или культурно-социальную (И. быта) соответствуют две разные стороны исторического процесса, находящиеся между собою в постоянном взаимодействии: одну сторону составляют события, находящиеся между собою в причинной связи, зависящие от данных форм быта и вместе с тем влияющие на изменение этих форм, а другую сторону составляют эти самые формы, одни из других развивающиеся и находящиеся с событиями в указанных отношениях активного и пассивного влияния. Поэтому прагматическая и культурная И. берут каждая историческую жизнь лишь с одной стороны, полное же представление исторической жизни человечества, народа или эпохи может дать только соединение обеих точек зрения. Высшим идеалом исторической науки можно считать органическое объединение в одном целом всего того, что добывается частными и специальными историями, и притом, объединение с той точки зрения, по которой исторически процесс состоит во взаимодействии прагматизма и культуры (т. е. человеческих действий и форм быта), подчиняющемся законам причинности и развития. Но предмет И., как единой науки, до такой степени обширен и сложен, охватывая столь большие пространства и периоды времени и содержа в себе такое громадное количество отдельных прагматических и культурных фактов, что в действительности идеал этот навсегда останется недосягаем. Какие бы задачи ни преследовала и какими бы предметами ни занималась И., она нуждается в известном фактическом материале и должна прибегать к известным приемам пользования ими. Учение о нахождении исторического материала и о способах его обработки дает особая дисциплина, известная под названием историки. Фактический материал извлекается из так называемых исторических источников, которые или сами суть непосредственные факты (памятники), или являются лишь указаниями на факты (свидетельства), при чем нередко один н тот же источник играет и ту, и другую роль: напр. Илиада и Одиссея Гомера — факты, подлежащие непосредственному изучению, и в то же время свидетельствуют о фактах, характеризующих быт древних греков в так назыв. гомерическую эпоху. Все зависит от того, преобладает ли вообще в источнике характер памятника или свидетельства и с какой целью мы к нему обращаемся в каждом данном случае. Памятники бывают вещественные и словесные. Вещественными памятниками (вполне или отчасти уцелевшие произведения архитектуры, живописи и ваяния, принадлежности религиозного культа, могилы, саркофаги, надгробные памятники, сооружения, орудия, предметы домашнего обихода, монеты, медали, эмблемы, гербы, печати и т. п.) занимаются особые дисциплины, называемые нередко вспомогательными науками истории: археология, нумизматика, геральдика, сфрагистика. Эпиграфика, палеография, дипломатика исследуют письменные памятники, поскольку это требует специальных и даже чисто технических сведений [По старой привычке к вспомогательным наукам И. причисляют еще географию, этнографию и статистику, но в этом же смысле вспомогательными науками могут быть названы и политическая экономия, и право, и литература]. Весьма часто вещественные памятники имеют на себе надписи, которые сами по себе являются уже памятниками словесными и притом письменными, в отличие от устных, какими являются произведения так называемой народной словесности. Особенное значение такие памятники имеют в качестве источников исторического знания для древнейших эпох, и в этом отношении, напр., в XIX в. И. сильно двинулась вперед: раскопки развалин древних городов в Азии, Африке и Европе и чтение надписей на храмах, дворцах, гробницах и т. п. открыли массу таких фактов, которых мы не могли бы узнать из других источников, а исследование народной поэзии — и вообще весь так называемый фольклор (см.), включая сюда и изучение языка с исторической точки зрения — пролило весьма важный свет на многие стороны исторической жизни. К письменным памятникам относится и то, что в свое время было написано для удовлетворения текущих потребностей жизни, а не для того, чтобы передать потомству о каких-либо фактах современности и прошлого. В этом смысле памятниками являются, во-первых, все записи делового характера или документы, начиная с государственных грамот и дипломатической переписки, переходя к другим официальным актам, важным в общественной и частной жизни, и кончая письмами отдельных лиц или приходно-расходными книгами. Документы подобного рода носят обыкновенно название архивных источников, ибо большею частью хранятся в государственных, городских, монастырских, частных и т. п. архивах. Обращение историков к архивному материалу в XIX ст. сильно двинуло вперед изучение средневековой и новой И., с которыми раньше знакомились, главным образом, на основании источников другого рода. В эту же категорию нужно отнести памятники юридического и экономического содержания, каковы законы и сборники законов, судебные дела, статистические описания вроде политиков (см.), писцовых книг и т. п. Вторую категорию письменных памятников составляют произведения литературы, разумея под этим словом не только поэзию и изящную словесность вообще, но и произведения богословские, философские, научные, публицистические и т. п. и особенно отражающие на себе современность речи, брошюры, памфлеты, летучие листки, а за последние века — журналы и газеты, важные как материал для И. общественного мнения. Долгое время историки обращались преимущественно, даже чуть не исключительно, к таким письменным источникам, которые прямо были обязаны своим происхождением желанию составителей передать потомству о тех или других событиях общественной или частной жизни. Такие источники и называются историческими в тесном смысле. Таковы уже многие надписи, которые прямо делались для увековечения тех или других событий; в особенности же такое значение имеют все произведения, носящие название анналов, хроник, летописей, мемуаров, дневников и пр., равно как сочинения исторические вообще, раз те источники, которыми пользовались их авторы, до нас не дошли, а потому они получают характер так называемых первоисточников. Для исторической работы недостаточно найти еще источники; нужно еще подвергнуть их исследованию. В применении к письменным памятникам особенно важную роль играет так называемая историческая критика, или критика источников, имеющая свои особые правила. И. науки знает громадное количество подложных документов, намеренных искажений в подлинных документах, сознательно или бессознательно неверных сообщений. Главная цель исторической критики — выделить истину из возможных подлогов и искажений или выдумок и прямой лжи. Развитие И., как науки, именно в том, между прочим, и состояло, что она делалась все более и более недоверчивой к своим источникам, прежде всего ставя вопрос, насколько и в чем (а также, конечно, и почему) можно полагаться на тот или другой источник. Но критика источников не идет далее констатирования тех или других фактов, что составляет лишь начало работы историка. Научно установленные факты связываются, далее, между собой, по категориям причинности или развития (связь каузальная или эволюционная), в особые ряды фактов, при чем нередко приходится восполнять недостающие звенья этих рядов посредством гипотезы или аналогии и устанавливать взаимоотношения между самыми рядами, в одних случаях, напр., заключая от действий к вызвавшим их мотивам, в других стараясь объяснить частное из общего, или наоборот. Исследованием того, как происходит эта работа историка, занимается историческая методология, которая, вместе с критикой источников, является весьма существенной частью историки. Дальнейшая задача историка заключается в том, чтобы передать другим результаты своего исследования. Если он имеет в виду только специалистов, то обыкновенно старается воспроизвести весь тот умственный процесс, который привел его к тем или другим выводам, и его изложение получает критический характер; но если он пишет для обыкновенных читателей, то воспроизводит не тот путь, которым он шел, а ту историческую картину, которая составилась в его уме на основании его понимания исследованных фактов — и в таком случае изложение делается догматическим. Конечно, всегда возможны переходы из одной формы в другую или смешения обоих видов исторического изложения; но во всяком случае всякая критическая работа всегда производит впечатление средства, а целью является изложение догматическое. Последнее может иметь весьма различный характер: оно бывает более детальным или более обобщающим, более конкретным или более абстрактным, более художественным или более философским и, наоборот, лишенным эстетических и идейных достоинств и т. п. Высшего идеала историческое произведение, рассматриваемое со стороны изложения, достигает тогда, когда историк является одновременно исследователем, мыслителем и художником. Эти три качества вообще весьма редко соединяются в одном лице; кроме того, в разные эпохи исторической литературы к историку предъявлялись и неодинаковые требования. Было время, когда в И. особенно ценилась литературность изложения: уже у греков, напр., а потом и у римлян развилась риторическая историография, обращавшая внимание не столько на предмет, сколько на форму, а в новейшее время такой взгляд на И. выразился, напр., в том, что у французов до сих пор держится обычай относить И. к словесности (lettres), a не к науке (science), или в том, что немецкие руководства по историке первой половины XIX века очень много трактовали об историческом искусстве (die historische Kunst), посвящая, наоборот, очень мало места вопросу о научности И. У нас Белинский одно время думал, что исторический роман должен рано или поздно вытеснить И. Признавая большое значение за художественным элементом в И. (особенно в целях преподавания или популяризации исторических знаний), нельзя не заметить, что слишком большая забота о превращении И. в особый вид изящной литературы неминуемо должна отразиться на понижении научного значения И., многие отделы и явления которой не поддаются художественному изображению. С другой стороны, исключительное стремление к идейности в И., характеризующее ХVIII стол., без того противовеса, который должен заключаться в научном уважении к фактам, нередко делало из И. лишь способ для проведения каких-либо идей, прямо не вытекавших из фактов и иногда им даже противоречивших. Научное достоинство И. требует, чтобы она не превращалась в своего рода публицистику, тем более, что многие вопросы И. и не могут быть предметом публицистического обсуждения. В современном понимании И. есть прежде всего наука, а не особый вид изящной литературы или публицистики; наука же налагает на каждого ею занимающегося известные требования, далекие от требований исторического романа или политического памфлета. И при научном отношении к И. возможны, однако, большие злоупотребления, к числу которых относится, напр., довольно частое увлечение методом, вытекающее из исключительного интереса не к тому, что исследуется, а к тому, как исследование производится — увлечение, совершенно аналогичное «словеснической» заботе о внешней форме или публицистической тенденциозности. Вопрос о существенном содержании И. в разное время решался различным образом, в зависимости от данной культурной и социальной среды. В общем, можно сказать, что чем развитее общественная жизнь народа или эпохи, тем сильнее в их исторической литературе проглядывает общественный характер и тем заметнее связь ее с вопросами дня, причем, конечно, каждый век вносит в историческую науку свое понимание существенного ее содержания. В эпохи общественного застоя занятие И. получает слишком внешний и отвлеченный характер; историография ударяется или в риторику, или в мелочные исследования антикварного или критического содержания. Наоборот, культурное движение XVIII в. выдвинуло на первый план И. «нравов и духа народов» (выражение Вольтера) и И. умственного и нравственного прогресса человечества; французская революция и вызванные ею перевороты оживили интерес к И. политических форм и государственных переворотов. а социальный вопрос во второй половине XIX в. поставил на очередь изучение И. экономических отношений. В этом смысле историография всегда отражала на себе господствующие интересы эпохи. Само собою разумеется, однако, что научное определение существенного содержания И. должно определяться из самого понятия И. и того представления о ее предмете, которое является общим результатом развития историографии (см. Философия И.). Кроме того, И. всегда отражала на себе и данные политические условия, благоприятствовавшие ее развитию или, наоборот, ему препятствовавшие. Достоинство И., как «свидетельницы истины», требует полной свободы; но бывали целые периоды, когда правительства не позволяли касаться наиболее важных исторических вопросов, по тем или другим политическим соображениям, и общество, находившееся в других отношениях на высоком культурном уровне, или совсем не знало своего прошлого, или представляло его себе в том виде, в каком это было желательно официальной историографии. Одна из важнейших культурных и социальных задач И., как науки, состоит именно в том, чтобы давать обществу настоящее знание его собственного и чужого прошлого, без которого немыслимо и надлежащее понимание современности. Историческому образованию принадлежит, поэтому, особенно важное значение; но для того, чтобы оно могло выполнить свою задачу, необходимо положить в его основу вполне научную И., строившуюся от всяких так называемых «патриотических» легенд и официальных искажений, какую бы окраску (либеральную или консервативную, напр.) ни имели эти легенды и какие бы мотивы ни руководили виновниками этих искажений. Никогда И. не достигала такой научной высоты и такого влияния на общество, как в XIX ст. Об этом свидетельствует громадная масса опубликованного и исследованного исторического материала (монументального, эпиграфического, архивного и т. п.), историко-критических разысканий, биографий, монографий, частных и всеобщих И., а также большое количество, основанных для служения исторической науке, ученых обществ, издательских комиссий, специальных журналов и историографических обзоров, и, наконец, постановка на почву исторического изучения таких предметов, как язык, литература, философия, право, экономическая жизнь, которые еще в прошлом столетии, а иногда и в начале нынешнего, изучались только догматически. Лишь благодаря такому своему развитию, И. может сделаться «наставницей жизни», как того желали еще древние, слишком узко понимая это значение И., а именно сводя ее к собранию политических и нравственных примеров для государственных деятелей и частных людей. Главные задачи, какие можно поставить И., в смысле общественно-образовательного средства, сводятся к следующему: 1) понимание прошлого, а следовательно и настоящего родной страны; 2) знание отношений ее к другим странам и ее места в истории человечества; 3) усвоение главных результатов всемирно-исторического процесса и 4) развитие исторического отношения к действительности, ясного представления о том, как создались современные отношения, как совершаются вообще исторические перемены и в каком направлении движется историческая жизнь. Кроме того, историческое образование важно и с многих чисто специальных точек зрения, так как всякая общественная деятельность требует знания созданной И. среды, подлежащей нашему воздействию, и тех способов, которыми, в каждой данной области, исторический процесс достигает тех или других результатов. Историческому преподаванию, как и самой И., в разное время ставили разные цели, посторонние исторической науке, превращая ее в один из способов развития памяти или в одно из средств внушения ученикам «любви к отечеству» или «нравственных правил». В настоящее время лучшими иностранными и русскими историками и педагогами признано, что обучение И. должно происходить в том же научном духе, в каком совершается и самая разработка исторических знаний. Несмотря на то, что за последнее столетие И. сделала, в смысле точности, громадные успехи, приходится нередко слышать, что история не есть наука и сделаться ею не может. Защитники этого взгляда или понимали слово «наука» в каком-либо условном смысле, под который, кроме И., не подошли бы и многие другие науки, или требовали от И. такой же точности, какую имеют, напр., математика или механика. Напр. Шопенгауэр потому отрицал значение И., как науки, что всякая наука есть система общих понятий, находящихся между собою в необходимом подчинении и соподчинении, тогда как И. занимается единичными фактами, координированными между собою чисто внешним образом; но на это можно возразить, что общее определение науки Шопенгауэром дано чисто условное, составленное лишь по типу наук известной категории. Что касается до ссылки на неточность исторических знаний, то в каждой научной области мы найдем большее или меньшее количество положений точных, рядом с положениями неточными: все дело лишь в степени точности или неточности отдельных наук, а не в коренной их противоположности. И. есть наука, потому что ставит себе, вместе с другими науками, одну и ту же задачу — познание действительности, открытие объективной истины, установление причинной или эволюционной связи между явлениями, возведение отдельных фактов к общим началам, проникновение в сущность законов, управляющих явлениями, и т. п., и для достижения этих целей пользуется такими же приемами мысли, какими и другие науки добывают свои результаты. Другими словами, И. есть наука и по своим задачам, и по своему методу. В сравнении с другими науками, исследующими прошлое — будет ли то прошлое всей вселенной, или нашей солнечной системы, или земного шара, или, наконец, органической жизни на поверхности земли — и неизбежно строящими свои выводы гипотетически, И. имеет то преимущество, что обладает громадным, разнообразным и притом столь подробно и ясно говорящим материалом, какого нет ни у одной другой науки. Были в ходу одно время нападки на научность И., исходившие из недостоверности ее источников; но это относилось к И. древнейших эпох, для которых наука, действительно, не обладает достаточным материалом и должна прибегать к более или менее смелым гаданиям. Чем ближе мы подходим к нашим временам, тем, в общем, И. делается все более и более достоверной. Самая история И. убеждает нас в том, что в этой области человеческих знаний совершается развитие, общий характер которого можно определить, как развитие в И. научного духа. Во первых, в И. все более и более развивается критическое отношение к источникам и вырабатываются приемы научной критики; первое же требование научности — исследовать, а не принимать на веру. Во вторых, в И. развивается все более и более стремление к тому, чтобы донимать и выяснять внутренние отношения, существующие между отдельными фактами, пользуясь категориями причинности и эволюции, не довольствуясь одним внешним изображением последовательности, которое могло удовлетворять историков лишь до тех пор, пока они еще стояли на точке зрения искусства, а не науки. Мало того: эволюционная точка зрения, давшая в XIX в. столь плодотворные результаты в естествознании и в философии, впервые выработалась именно в области исторических занятий. Наконец, в развитии И. все более и более замечается еще одно важное явление, свидетельствующее о превращении И. в науку: И. перестает именно быть прислужницей теологии, морали или политики, ставя себе целью не произвольное подтверждение примерами, взятыми из прошлого, тех или иных догматов или положений, а объективное знание истины, хотя бы оно и шло вразрез с установившимися мнениями. В настоящее время от историка требуется не только критическое отношение к источникам и уменье восстановлять действительную связь фактов, но и то научное беспристрастие, которое называется историческими объективизмом. С литературными произведениями историч. характера мы встречаемся у всех народов древности, но лишь у греков впервые положено было основание настоящему развитию историографии, приведшему к современной исторической науке. Греки и римляне, бывшие и в этой области учениками греков, оставили после себя великие образцы исторической литературы, под влиянием которых в эпоху Возрождения или гуманизма зародилась и новая европейская историография. На тех общих основаниях, какие были заимствованы новыми европейскими народами у классического мира, мало-помалу, за последние столетия, выработалась вся современная историческая наука. Хотя и принято «отцом И.» считать Геродота (см. соотв. статью), но настоящим представителем научной И. был Фукидид, так как только у него мы встречаемся впервые с критическим отношением к источникам, с психологическим обоснованием рассказываемых событий и с большим политическим пониманием. В смысле развития общих исторических взглядов большая заслуга принадлежит Полибию (во II в. до Р. Х.), который первый поставил сознательно задачу всемирной истории. Отдельные И., по его словам, как члены, отделенные от тела, не могут дать представления о целом, и только общая И. доставляет знание связи событий, их причин, следствий и сопровождающих обстоятельств: судьба свела вместе истории отдельных стран, т. е. все происшествия вселенной, и заставила их действовать в одном направлении. Полибий первый обозначил задачи прагматической И., указав на необходимость установления причинной связи между фактами; он уже предчувствовал, что исторические факты подлежат обобщению, и говорил об «естественном изменении одних государственных форм в другие»; он думал, что можно открыть, «какая вообще политическая форма существовала первоначально, какая потом и как они переходили одна в другую», и что, опираясь на такое знание, можно делать предсказания относительно будущего. Замечательно, что уже греки поставили и начали теоретически разрушать вопрос о том, как следует писать историю; в этом смысле Лукиан Самосатский (II в. по Р. Х.) написал небольшой трактат » Πώς δεί τήν ίστορία συγγράφειν «. Римляне в историографии были главным образом учениками греков, выставив, в золотой век своей литературы, несколько замечательных историков. Средние века были временем упадка историографии, как со стороны научной, так и со стороны литературной; место И. заступили анналы и хроники. Лишь в так называемую эпоху Возрождения или гуманизма возобновляется прерванная предыдущим упадком культуры традиция историографии, и прежде всего в Италии, где наиболее видные гуманисты (см. соотв. статью) выступали и в качестве историков. В эту эпоху (XV в.) жил Лаврентий Валла (см. соотв. статью), на которого справедливо смотрят, как на родоначальника новейшей исторической критики. С конца средних веков стала развиваться мемуарная литература, получившая особенное значение начиная с бурной эпохи религиозной реформации, события которой вообще оживили историографию. В смысле понимания задач науки и искусства новая европейская историография не сразу ушла вперед по сравнению с теми образцами, которые были даны классической древностью. Настоящее обновление исторической науки совершилось лишь в два последние столетия. В XVIII в. впервые возникло философское отношение к И., одним из первых представителей коего был Вико (см. соотв. статью), пытавшийся создать общую теорию исторического процесса. Благодаря сближению между философией и И., в XVIII ст. получила начало обширная литература по философии И. (см.), с которою одновременно зародилась и так называемая культурная И. Один из первых писателей, формулировавших ее задачи, был Вольтер, написавший в этом направлении свой знаменитый «Опыт о нравах и духе народов» (см. соотв. статью). Монтескье, в своих «Рассуждениях о причинах величия и падения римлян», доказал, как следует относиться к историческим фактам, чтобы сделать их предметом не только внешнего изучения, но и внутреннего понимания. Под сильным влиянием французских идей относительно задач И. выступили знаменитые английские историки конца XVIII века (см. соотв. статью) — Юм, Робертсон, Гиббон, которые, между прочим, обратили внимание на И. новой Европы, тогда как раньше главным предметом изучения был по преимуществу классический мир. В 20-х годах XIX в. впервые кладется начало научному исследованию в областях средневековой и новой И.: во Франции прочное, основание этому делу, положили, главным образом, Гизо (см. соотв. статью) и Ог. Тьерри, а в Германии в то же время начинает свою замечательную деятельность по изучению новой И. (главным образом XV — XVII вв.) Ранке. В то же время общая история, ранее ограничившаяся преимущественно одной политикой, стала захватывать и другие стороны жизни. Этому много способствовало и то, что в другие гуманитарные и общественные науки, в которых прежде каждый предмет изучался лишь теоретически и вне его связи с общей исторической обстановкой, стали проникать интерес к историческому прошлому и историческая точка зрения, в силу которой наилучшим средством познания той или другой стороны культу. смотреть

    ИСТОРИЯ

    применительно к обществу обозначает: 1) реальный процесс развития общества в целом, а также отд. стран, народов или сторон обществ. жизни; 2) науку, изучающую этот процесс во всей его конкретности и многообразии. Понятия эти не тождественны и предполагают постановку разных филос. вопросов. Для понимания И. как процесса необходимо прежде всего определить сущность историч. развития, его закономерности, соотношение различных сторон и элементов обществ. жизни, диалектику общего, особенного и единичного. Изучение же И. как науки предполагает постановку ряда гносеологич. и методологич. вопросов о специфике историч. познания, методологич. особенностях И. и ее взаимоотношениях с др. обществ. науками. Однако эти две группы проблем тесно связаны друг с другом. Историч. наука является одним из элементов самосознания человеч. общества, частью обществ. сознания. Методологич. установки историков и логика историч. исследования определяются пониманием существа историч. процесса. Поэтому развитие взглядов на И. как процесс и И. как науку – это две стороны одной и той же эволюции. И. и философия И. до Маркса. И. является одной из древнейших обществ. наук. Она возникла первоначально как простое, нерасчлененное описание действительности, включая не только общество, но и природу (Геродот). Однако уже с Фукидида внимание историков сосредоточивается преим. на событиях политич. жизни общества, войнах, гос. переворотах и т.п. Не довольствуясь простым рассказом о происшедшем, уже антич. авторы обнаруживают критич. подход к историч. источникам (Фукидид), пытаются создать цельную картину всемирной И. (Полибий), осмыслить не только внешние, но и более глубокие, в т.ч. экономич. причины событий (Аппиан). Однако гл. предметом историч. исследования и в античности, и в средние века были отд. события человеч. истории, рассматриваемые в их хронологич. последовательности, а господствующей формой изложения материала – повествование, рассказ о событиях, поступках людей и их мотивах. Фиксируя внимание на особенном и единичном, нарративная (повествовательная) И. была чужда идее объективной историч. закономерности и самому принципу развития. В большинстве случаев она не поднималась выше описания деятельности отд. «героев» и была лишь собранием сырых, отрывочно набранных фактов. Когда ср.-век. мыслители пытались охватить целостную картину всемирной И., они в большинстве случаев апеллировали к внеисторич. божеств. провидению, к-рое якобы проявляется в И. и направляет ее (Августин, Боссюэ). Просветители 17–18 вв. подвергли резкой критике как примитивную описательность ср.-век. хроник, так и богословский провиденциализм. Рассматривая И. общества как продолжение И. природы, они стремились открыть «естественные законы» И., освободив ее от теологич. «чудес» и «откровений». На этой основе просветители 18 в. разработали теорию прогресса, рассматривавшую историч. развитие как неуклонный подъем от низшего к высшему (Кондорсе); выдвинули идею единства историч. процесса (Гердер); заложили основы И. культуры, противополагаемой чисто политич. И. (Вольтер); обосновали мысль о влиянии на человека географич. и социальной среды (Монтескье, Руссо) и сделали первые шаги в применении сравнительно-историч. метода. Однако просветительская философия И. не выходила за рамки филос. идеализма и оставалась абстрактной и умозрительной. Для франц. материалистов характерен прагматич. взгляд на И. – стремление вывести из прошлого непосредств. политич. или моральные «уроки» для настоящего. Но подобные попытки неизменно кончались неудачей, подкрепляя скептич. утверждение, что И. учит только тому, что ничему не научает. Как писал Энгельс, старый материализм «. судил обо всем по мотивам действий, делил исторических деятелей на честных и бесчестных и находил, что честные, как правило, оказывались в дураках, а бесчестные торжествовали. Из этого обстоятельства для него вытекал тот вывод, что изучение истории дает очень мало назидательного, а для нас вытекает тот вывод, что в исторической области старый материализм изменяет самому себе, считая действующие там идеальные побудительные силы последними причинами событий, вместо того, чтобы исследовать, что за ними кроется, каковы побудительные силы этих побудительных сил» (Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 21, с. 307). Философия И. нем. классич. идеализма рассматривала обществ. развитие как внутренне необходимый, закономерный процесс. Но эту необходимость она выводила не из самой И., а привносила ее извне, из филос. мышления. Место действит. связи, к-рую следовало обнаруживать в событиях, занимала связь, измышленная философами. На И. смотрели как на постепенное осуществление каких-то отвлеченных идей, заменявших отвергнутое божественное «провидение». Эта философия И. была оторвана от эмпирич. И. и нередко (напр., у Фихте) даже подчеркивала свое к ней пренебрежение. В качестве реакции на антиисторизм просветителей романтич. историография, особенно нем. историч. школа, выдвинула принцип спонтанности историч. развития и индивидуальности его этапов, утверждая, что каждое историч. явление нужно рассматривать как нечто специфическое и неповторимое. Но за этим «историзмом» стоял филос. иррационализм, отрицание закономерности историч. развития и стремление свести историч. познание к интуиции, а в политич. плане историч. школа ретроспективно оправдывала прогнившие феод. порядки. Высшим этапом развития домарксовской философии И. была философия истории Гегеля, к-рый «. первый пытался показать развитие, внутреннюю связь истории. » (Энгельс Ф., см. Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 13, с. 496), хотя и в рамках филос. идеализма. Гегель высоко ценил историографию, подчеркивая, что без нее историч. процесс представляется «. лишь слепой и повторяющейся игрой произвола в различных формах. История фиксирует эту случайность, вносит в нее постоянство, придает ей форму всеобщности, и именно благодаря этому устанавливает правило для нее и против нее» (Соч., т. 8, М.–Л., 1935, с. 154). Он резко выступал против априоризма в И., доказывая, что «. лишь из рассмотрения всемирной истории должно выясниться, что ее ход был разумен. » (там же, с. 11). Гегель высказал целый ряд гениальных мыслей о диалектике историч. процесса, соотношения в нем необходимости и случайности, роли природных условий в развитии общества и др. Недаром Ленин усматривал в гегелевской философии И., в целом ряде положений, высказанных Гегелем, «. зачатки исторического материализма» (Соч., т. 38, с. 307). Однако идеалистич. система Гегеля была несовместима с конкретным историзмом. «Гегелевское понимание истории предполагает существование а б с т р а к т н о г о, или абсолютного, духа, который развивается таким образом, что человечество представляет собой лишь м а с с у, являющуюся бессознательной или сознательной носительницей этого духа. Внутри э м п и р и ч е с к о й, экзотерической истории Гегель заставляет поэтому разыгрываться с п е к у л я т и в н у ю, эзотерическую историю. История человечества превращается в историю а б с т р а к т н о г о и потому для действительного человека потустороннего духа человечества» (Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 2, с. 93). Свою философию истории Гегель рассматривал одновременно как теодицею, оправдание бога в И. Материалистическое понимание И. Подлинный переворот во взглядах на И. общества произвело созданное Марксом и Энгельсом материалистич. понимание И. – исторический материализм. «История, – писал Энгельс, – это для нас все, и она ценится нами выше, чем каким-либо другим, более ранним философским учением, выше даже, чем Гегелем, которому она, в конце концов, должна была служить лишь для проверки его логической конструкции» (там же, т. 1, с. 592). Устранив из философии И. всякий априоризм, марксизм считает, что люди сами творят свою И., будучи одновременно и актерами и авторами своей всемирно-историч. драмы, и «за» историч. процессом не стоят никакие трансцендентные силы в виде «божественного провидения», «всеобщего разума» и т.п. «„История“ не есть какая-то особая личность, которая пользуется человеком как средством для достижения с в о и х целей. История – не что иное, как деятельность преследующего свои цели человека» (Маркс К. и Энгельс Ф., там же, т. 2, с. 102). Поэтому законы обществ. развития могут быть выведены только на основе конкретного и тщательного изучения всей всемирной И. В отличие от И. Земли, продолжением к-рой она является, И. человеч. общества не может отвлечься от сознат. деятельности людей, составляющей субъективную сторону историч. процесса. Но обществ. сознание каждого данного общества, его обществ. идеи и учреждения представляют собой отражение его обществ. бытия и прежде всего господствующего в этом обществе способа произ-ва. Каждое новое поколение людей, вступая в жизнь, застает определ. объективную систему обществ. -экономич. отношений, обусловленную ранее достигнутым уровнем производит. сил. Эти унаследованные отношения детерминируют характер и общие условия деятельности нового поколения. Поэтому общество ставит перед собой только такие задачи, к-рые оно может разрешить. С другой стороны, новые обществ. идеи, политич. учреждения и т.п., раз возникнув, приобретают относит. самостоятельность от породивших их материальных отношений и, стимулируя людей действовать в определ. направлении, тем самым оказывают активное воздействие на объективные условия. Раскрыв зависимость обществ. сознания от материальных, экономич. отношений, Маркс тем самым впервые указал путь к всеобъемлющему пониманию историч. процесса, позволив свести сознат. мотивы и побуждения историч. деятелей и политич. партий к выраженным в них классовым интересам, а эти последние – к породившим их экономич. условиям. В то время как домарксовская философия И. рассуждала об отвлеченном «обществе вообще», игнорируя качеств. своеобразие этапов историч. развития, Маркс выдвинул на первый план категорию общественно-экономич. формации, т.е. «. общество, находящееся на о п р е д е л е н н о й ступени исторического развития, общество с своеобразным отличительным характером» (там же, т. 6, с. 442). Будучи качественно определ. звеном в цепи историч. развития, каждая формация представляет собой диалектич. единство специфичного для нее способа произ-ва и порождаемых им многообразных надстроечных явлений. Каждая формация имеет свои специфич. законы развития и в то же время является закономерным этапом общеисторич. процесса. Последоват. смена главных общественно-экономич. формаций – первобытнообщинной, рабовладельческой, феодальной, капиталистич. и коммунистич. – представляет объективную закономерность и лежит в основе марксистской периодизации всемирной И. Однако теоретич. понятие формации не исчерпывает всего многообразия историч. процесса. Маркс писал, что «. экономический базис – один и тот же со стороны главных условий – благодаря бесконечно различным эмпирическим обстоятельствам, естественным условиям, расовым отношениям, действующим извне историческим влияниям и т.д. – может обнаруживать в своем проявлении бесконечные вариации и градации, которые возможно понять лишь при помощи анализа этих эмпирически данных обстоятельств» («Капитал», т. 3, 1955, с. 804). Нельзя, напр., отождествлять антич. рабство и патриархальное рабство, существовавшее на Востоке. Гос. капитализм в совр. слаборазвитых странах качественно отличается от гос.-монополистич. капитализма в США. Разные историч. условия накладывают свой отпечаток на особенности строительства социализма и коммунизма в различных странах. Еще больше градаций и вариаций в развитии политич. жизни и культуры разных народов. Кроме того, понятие формации, выражающее сущность определ. этапа историч. процесса, не совпадает полностью с понятием историч. эпохи, охватывающей время преобладания данной формации. Развитие разных стран и народов всегда было неравномерным, поэтому новые, прогрессивные формации, утвердившись в одних странах, всегда какое-то время сосуществовали с другими формациями или экономич. укладами. Рабовладельч. общество в И. кит. народа сложилось в конце 2-го тысячелетия до н.э. (Чжоуское царство); по-видимому, к этому же времени относится возникновение рабовладельч. гос-в и у народов Индии. У греков (гомеровская Греция), иранцев (ахеменидская Персия) и у латинян (Рим) рабовладельч. общество складывалось позже, к 1-й пол. 1-го тысячелетия до н.э., а у многих др. народов – еще позже. Переход к феодализму произошел: в Китае – во 2–4 вв., в Греции (Византия)– в 3–5 вв., в Италии (т.н. варварские королевства) – в 4–6 вв., в Индии – в 4–6 вв., в Иране – в 5–7 вв. Капиталистич. отношения раньше всего начали складываться у народов Китая и Италии, но затем в силу целого ряда конкретных историч. (и отчасти географич.) условий их быстро обогнали народы, у к-рых не было в прошлом развитой рабовладельч. и столь же длит. феод. формации: голландцы, англичане, французы, американцы. При этом господство капитализма в развитых странах совмещалось с сохранением феод., рабовладельч. и даже первобытно-общинных отношений в отсталых странах. Октябрьская революция в России положила начало становлению новой, коммунистич. формации, ныне распространившейся уже на треть человечества. Однако капитализм еще продолжает существовать. «Современная эпоха, – говорится в Программе КПСС, – основное содержание которой составляет переход от капитализма к социализму, есть эпоха борьбы двух противоположных общественных систем, эпоха социалистических и национально-освободительных революций, эпоха крушения империализма, ликвидации колониальной системы, эпоха перехода на путь социализма все новых народов, торжества социализма и коммунизма во всемирном масштабе» (1961, с. 5). Последоват. смена пяти общественно-экономич. формаций выражает общее направление всемирно-историч. процесса. Но не каждый народ проходил все эти стадии. Во-первых, различные народности и этнич. группы возникали разновременно; одни народности, существовавшие в эпоху рабовладения, затем исчезли, другие, напротив, возникли сравнительно недавно. Было бы поэтому неумным педантизмом выискивать в И. каждого отд. народа черты всех известных формаций. Во-вторых, отд. народ может, при наличии определ. условий, миновать ту или иную формацию, хотя для всемирно-историч. процесса в целом она является необходимой. Так, слав. народы в целом не проходили рабовладельч. стадии, первобытнообщинный строй перерос у них непосредственно в феодализм. В истории США не было феод. формации. В совр. условиях, опираясь на могучую поддержку со стороны социалистических стран, народы бывших колоний могут избежать капиталистич. стадии развития, став непосредственно на путь социализма (примером может служить Монголия, к-рая пришла к социализму непосредственно от феодализма). Одной из важнейших теоретич. проблем И. является проблема единства и множественности всемирно-историч. процесса. Она выступает, с одной стороны, как проблема всеобщности осн. законов обществ. развития, обусловливающих повторяемость определ. черт социально- экономич. строя и культуры различных обществ. стоящих на одной и той же ступени историч. развития; с другой стороны, как проблема взаимозависимости и взаимосвязи различных социальных организмов и культур. Рассматриваемый в первом плане всемирно- историч. процесс всегда был внутренне единым. Единство происхождения человечества и объективная закономерность развития производит. сил обусловливают повторяемость определ. стадий в развитии материальной и духовной культуры, форм собственности, брака и семьи, религ. представлений и т.п. В одинаковые историч. эпохи у разных народов, часто совершенно независимо друг от друга, возникают весьма сходные формы религ. верований, иск-ва, философии. Сравнительно-историч. исследование этих явлений позволяет сделать весьма интересные выводы о внутр. закономерностях развития культуры, иск-ва и др. сфер человеч. деятельности и об их связи с социальной структурой общества в целом. Значительно сложнее обстоит дело с проблемой единства И. в пространственно-географич. отношении. Маркс писал, что «всемирная история существовала не всегда; история как всемирная история – результат» (Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 12, с. 736). Хотя уже между древнейшими человеч. обществами существовали определ. связи и взаимовлияния, становившиеся в ходе историч. развития все более тесными и устойчивыми, в целом всемирная И. на протяжении первобытнообщинной, рабовладельч. и феод. формаций развивалась скорее как ряд параллельных, локальных процессов, с несколькими различными центрами (китайский, индийский, египетский, греко-римский, американский и т.д.). Связи между этими центрами (миграции населения, обмен, культурные влияния) при всем своем значении (напр., т.н. великое переселение народов является фактом и азиатской, и европ. И.; буддизм существенен как для индийской, так и для кит. И.) носили все же эпизодич. характер и не были внутренне неизбежными. Эти связи часто разрушались под влиянием разных внешних причин, и сами древние общества были настолько изолированы от остального мира, что нередко, погибая, они уносили и секреты своей высокой культуры (культура майя, циклопич. постройки о-вов Океании и др.). Только капитализм, создавший единый мировой рынок, создал вместе с тем и единую мировую И., сделав общение между народами из случайного и эпизодического необходимым и постоянным. В этом расширении междунар. связей и ликвидации нац. и региональной замкнутости и ограниченности – один из показателей историч. прогресса. Вопреки скептицизму и пессимизму многих бурж. ученых, усматривающих в историч. процессе только простое изменение или чередование одних и тех же циклов, историч. материализм рассматривает И. как прогрессивный, поступат. процесс, а общественно-экономич. формации – как закономерные стадии этого процесса. Главным объективным критерием историч. прогресса является рост производительности труда, означающий расширение власти человека над природой и влекущий за собой совершенствование производств. отношений, социальной структуры общества и его идеологич. надстройки. Однако на протяжении всей И. классового общества прогресс осуществлялся крайне противоречиво, в антагонистич. форме. Обществ. развитие было исключительно неравномерным. Прогресс в одной области жизни часто сопровождался регрессом в других. Завоевания научно-технич. прогресса достигались за счет безжалостной эксплуатации трудящихся. Сам процесс формирования всемирной И. осуществлялся путем колониальной экспансии и порабощения громадного большинства человечества кучкой развитых бурж. наций. Стихийность обществ. развития мешала людям овладеть ими же созданными социальными силами. Эта антагонистичность историч. развития достигла своей кульминации при капитализме, к-рый создал громадные производит. силы, но запутался в собств. противоречиях. «Лишь после того как великая социальная революция овладеет достижениями буржуазной эпохи, мировым рынком и современными производительными силами и подчинит их общему контролю наиболее передовых народов, – писал Маркс, – лишь тогда человеческий прогресс перестанет уподобляться тому отвратительному языческому идолу, который не желал пить нектар иначе, как из черепов убитых» (там же, т. 9, с. 230). Переломным пунктом всемирной И. является социалистическая революция. Ликвидировав частную собственность и классовый антагонизм, впервые преодолев стихийность обществ. развития, коммунизм ознаменовал переход от предыстории человечества к его подлинной И. «То объединение людей в общество, которое противостояло им до сих пор, как навязанное свыше природой и историей, становится теперь их собственным свободным делом. Объективные, чуждые силы, господствовавшие до сих пор над историей, поступают под контроль самих людей. И только с этого момента люди начнут вполне сознательно сами творить свою историю, только тогда приводимые ими в движение общественные причины будут иметь в преобладающей и все возрастающей мере и те следствия, которых они желают. Это есть скачок из царства необходимости в царство свободы» (Энгельс Ф., там же, т. 20, с. 295). Построение коммунизма, ныне являющееся практич. задачей сов. народа, будет величайшей победой человечества за всю его многовековую И. И. и другие общественные науки. Давая ключ к анализу историч. процесса, материалистич. понимание И. вместе с тем позволяет определить специфику И. как науки. Вопреки утверждениям бурж. критиков, марксизм отнюдь не растворяет И. в абстрактной социологии и не отрицает ее логич. и методологич. специфики. Марксизм ведет борьбу на два фронта: против абстрактного социологизма, недооценивающего специфику И. как науки и пытающегося растворить ее в социологии, и против примитивного идиографизма, отрывающего И. от теории и ограничивающего И. простым описанием единичных фактов. В отличие от историч. материализма, формулирующего законы обществ. развития в теоретич. форме, задачей И. является воспроизведение и раскрытие конкретного процесса историч. развития в разных странах и у разных народов, в разные историч. эпохи в их взаимной связи и преемственности. Такое исследование, являющееся необходимой предпосылкой социологич. обобщения, предполагает изучение не только необходимых, но и случайных связей, не только общего, но и единичного. В силу этого описание и повествование занимают в И. весьма значит. место, а в деятельности отд. ученых, вследствие существующего разделения труда, могут даже преобладать (напр., в источниковедении). Однако науч. И. отнюдь не сводится к воспроизведению внешней хронологич. последовательности явлений. Чтобы научно воспроизвести любой процесс развития, историк должен прежде всего определить, что развивается и во что развивается. Он должен выяснить, какие элементы участвуют в этом процессе и какова роль каждого из них, детально изучить структуру объекта и ее видоизменения на разных стадиях процесса. Наконец, чтобы представить развитие именно как процесс, а не просто как ряд последоват. состояний объекта, историк должен раскрыть сами законы перехода от одного историч. состояния к другому. И., т.о., включает в себя теорию, она невозможна без теории. Прежде всего, она заимствует целый ряд понятий и категорий у теоретич. наук. Историч. материализм вооружает историков категориями общественно-экономич. формации, способа произ-ва, базиса, надстройки, класса, нации, семьи и т.д., раскрывает общие структурные закономерности обществ. жизни, помогает разобраться в сложном переплетении объективных и субъективных моментов обществ. развития. Из политич. экономии И. заимствует теоретич. положение об экономич. законах, свойственных разным способам произ-ва. Психология помогает научно раскрыть механизм социального поведения людей в разные историч. эпохи, особенности коллективной и индивидуальной психологии, выявить необходимые для исследований по истории культуры особенности творч. процесса и т.п. Эстетика дает теоретич. критерии для оценки художеств. ценностей. Юридич. науки помогают понять механизм развития гос.-правовых институтов и т.д. Чем выше уровень развития И., тем теснее становятся ее связи с теоретич. обществ. науками, а также с естествознанием (напр., применение меченых атомов для датировки археологич. находок). И. не только заимствует теоретич. понятия из смежных дисциплин, но и сама в процессе синтезирования историч. данных формирует сложные науч. абстракции. Таковы, напр., характеристики конкретных историч. эпох и периодов («эпоха Возрождения») и понятия, обозначающие определ. историч. явления («смерды», «варварские государства»), процессы («второе закрепощение», «Реформация») и события («французская революция 18 в.», «крестьянская реформа 1861»). Совр. историч. наука представляет собой сложную и дифференцированную систему спец. дисциплин. Прежде всего, И. подразделяется по хронологич. принципу. Трехчленное деление всемирной И. на древнюю, среднюю и новую И. было предложено еще в 15 в. Тогда за этой схемой стояло представление о средних веках как о каком-то мрачном «перерыве» в ходе И., разделяющем античность и Возрождение. Совр. науке чуждо подобное представление. Гуманистич. периодизацию И. марксизм наполняет новым содержанием. Понятию «предыстории» соответствует господство первобытнообщинной формации, древней И. – рабовладельческой, средней И. – феодальной, новой И. – капиталистической. Новейшая И., начинающаяся с 1917, представляет собой эпоху всемирно-историч. поворота человечества от капитализма к социализму, начатого Октябрьской революцией. Хронологич. деление И., ее периодизация покоится, т.о., на определ. теоретич. предпосылках, обобщающих наиболее характерные черты соответствующих периодов. Кроме хронологического, в И. применяется пространственно-географич. принцип деления. Поскольку в течение длит. времени всемирно-историч. процесс складывался из суммы относительно самостоят. процессов развития отд. стран, народов и гос-в, естеств. путем сложилась специализация ученых по истории СССР, Англии, США и др. стран. Изучение И. отд. народов позволяет глубже понять их специфич. особенности, традиции и культуру. Однако И. одних народов настолько тесно переплетается с И. других народов, что рамки нац. И. часто оказываются слишком узкими. Тогда вместо И. отд. народа на первый план выступает более широкая региональная И., охватывающая целый район, образующий определ. историч. единство. Такой региональный подход особенно плодотворен при изучении И. рабовладельч. и феод. обществ. в к-рых границы между разными народностями и этнич. группами были еще весьма неопределенными, а гос. образования носили эфемерный характер. В качестве объекта исследования здесь выступает не отдельный народ, а целостный историко-географический (история Ср. Азии) или историко-культурный комплекс (напр., И. араб. лит-ры охватывает всю лит-ру, написанную на араб. языке, к-рым пользовались в средние века не только арабы, но и представители многих др. народов). Наконец, всемирная, или всеобщая, И. охватывает весь всемирно-историч. процесс, куда И. отд. стран и народов входят лишь как частные случаи. Всемирно-историч. т. зр. позволяет преодолеть нац. и региональную ограниченность и более отчетливо увидеть мировое значение рассматриваемых событий и явлений. Эта т. зр. является определяющей у историков-марксистов, принципиально отвергающих европоцентризм и всякие иные концепции, теоретически закрепляющие неравенство в положении и уровне развития различных народов. Помимо гражд. И., охватывающей все стороны обществ. развития, существуют еще спец. отрасли историч. науки, прослеживающие эволюцию отд. сфер и сторон обществ. жизни: И. х-ва, политич. И., И. гос-ва и права, И. культуры, науки, философии, иск-ва, языка и т.п. Все эти спец. И. являются как бы отд. элементами общей гражд. И., к-рую они конкретизируют. Каждая такая отрасль И. тесно связана с соответствующей ей теоретич. дисциплиной: И. х-ва – с политич. экономией, И. права – с юриспруденцией и т.д. Самостоят. историч. дисциплиной, имеющей собств. предмет и методы исследования, является археология. Кроме того, существует целый ряд подсобных историч. дисциплин: источнико-ведение, палеография, нумизматика и др. Любое историч. исследование воспроизводит определ. процесс развития. Но уровень теоретич. обобщения историч. материала может быть разным, и зависит это не только от широты кругозора историка, но и от самого предмета исследования. Наибольшая степень теоретич. обобщения материала достигается, как правило, в области экономич. И. Исследователь истории х-ва и экономич. отношений имеет дело не с отд. событиями, а с определ. совокупностью обществ. отношений и массовых процессов. Здесь, как и в теоретич. исследовании, «. дело идет о лицах лишь постольку, поскольку они являются олицетворением экономических категорий, носителями определенных классовых отношений и интересов». С этой т. зр. отд. лицо нельзя «. считать ответственным за те условия, продуктом которых в социальном смысле оно остается, как бы ни возвышалось оно над ними субъективно» (Маркс К., Капитал, т. 1, с. 8). Гораздо сложнее обстоит дело в сфере политич. И. или И. культуры. Энгельс писал: «Чем дальше удаляется от экономической та область, которую мы исследуем, чем больше она приближается к чисто абстрактно-идеологической, тем больше будем мы находить в ее развитии случайностей, тем более зигзагообразной является ее кривая. Если Вы начертите среднюю ось кривой, то найдете, что чем длиннее изучаемый период, чем шире изучаемая область, тем более приближается эта ось к оси экономического развития, тем более параллельно ей она идет» (Маркс К. и Энгельс Ф., Избр. письма, 1953, с. 471). Это накладывает свой отпечаток и на логику историч. науки. Разумеется, и в политич. истории внимание ученого сосредоточено на ведущих тенденциях, на движении больших масс и классов, а отд. единичные события рассматриваются лишь как проявления этих тенденций. Но обойти специфич. черты этих событий, не раскрыть особенности людей, возглавляющих движение на данном этапе, значило бы схематизировать И. Еще выше роль повествования в истории культуры. Конечно, И. лит-ры не просто излагает творчество одного писателя за другим, а стремится раскрыть закономерность литературного процесса каждой данной эпохи, выявить связь лит-ры с другими сферами обществ. жизни, отражение в ней определ. социальных тенденций и т.д. Но если при этом не будет показано индивидуальное лицо именно данного писателя и его героев, то получится лишь вульгарно-социологич. схема, а не И. лит-ры. Рассматривая проблему абстракции в историч. науке и то, в какой степени историч. наука способна делать теоретич. обобщения, нельзя забывать и о масштабах исследования. Одно дело – книга, охватывающая всемирную И. или И. целой формации, другое дело – исследование одного какого-то события, биографии и т.п. Работа по всеобщей И. не может не давать обобщений общесоциологич. порядка (о закономерностях историч. процесса в целом, о специфике отд. формаций и т.д.), к-рых нельзя ждать от спец. исследования, посвященного частной проблеме. Сказанным определяется и ответ на вопрос, в чем состоит социальная функция историч. науки. Бурж. авторы по-разному отвечают на этот вопрос. Сторонники повествоват. И. выдвигают на первый план эстетич. ценность И., увлекательность историч. повествования, уводящего читателя в незнакомый мир давно исчезнувшего прошлого. Поклонники умозрит. философии И. видят в И. прежде всего неисчерпаемый запас примеров и иллюстраций для подтверждения своих теоретич. конструкций. Последоват. «презентисты» (см. Презентизм) рассматривают историч. науку как подсобное средство пропаганды и т.д. Историч. материализм не отрицает ни многообразия форм историографии, ни многогранности ее значения. В частности, высокой оценки заслуживает и такой старый вид И., как историч. повествование, при условии, что героями его должны быть не только короли и завоеватели, но и подлинные труженики, создающие орудия труда, развивающие технику и культуру. Никакая социология не заменит правдивую и взволнованную повесть об ученых, изобретателях, мыслителях, революционерах, борцах за нар. свободу, к-рым человечество во многом обязано своими достижениями. В таком повествовании заложены большие возможности для коммунистич. воспитания подрастающего поколения. Но гл. ценность И. для современности заключается в том, что она помогает представить развитие человечества как единый закономерный процесс. Только обобщенный опыт всемирной И. позволяет отделить необходимое от случайного, всеобщее от единичного. А это является необходимым условием для развития тех отраслей обществ. знаний (напр., политич. экономии, теории права и т.д.), к-рые исследуют проблемы современности и выводы к-рых непосредственно влияют на сознат. целенаправленную деятельность людей и политич. партий. Только на основе историч. материала возможно вообще формулирование каких бы то ни было законов развития. Рассматривая прошлое сквозь призму современности, историч. мышление неизбежно носит на себе отпечаток определ. эпохи. Проблемы, к-рые ставят перед собой историки, и перспектива, в к-рой эти проблемы рассматриваются, не остаются неизменными. Но это не означает абс. релятивизма. Объективная преемственность в историч. процессе, обусловленная его закономерностью, порождает и преемственность в развитии историч. познания, причем высшая ступень развития позволяет глубже понять предшествующую. В свете победы Великой Октябрьской социалистич. революции ярче вырисовываются осн. силы и тенденции рус. освободит. движения. Образование мировой социалистич. системы и ее растущее влияние на все процессы совр. эпохи в свою очередь позволяют глубже понять историч. значение Октябрьской революции. Развитие историч. науки тесно связано с классовой борьбой, поскольку интересы борющихся классов отражаются в историч. концепциях. Ленин подчеркивал, что «. «беспристрастной» социальной науки не может быть в обществе, построенном на классовой борьбе» (Соч., т. 19, с. 3), что «. ни один живой человек не может не становиться на с т о р о н у того или другого класса (раз он понял их взаимоотношения), не может не радоваться успеху данного класса, не может не огорчаться его неудачами, не может не негодовать на тех, кто враждебен этому классу, на тех, кто мешает его развитию распространением отсталых воззрений и т.д. и т.д.» (там же, т. 2, с. 498–99). Но влияние классовой идеологии на И. неоднозначно. Реакционный, отживающий класс, интересы к-рого противоречат ведущей тенденции историч. развития, не заинтересован в объективном историч. познании. Его идеология поэтому порождает искажение и фальсификацию И. Только революц. класс, отстаивающий в настоящем интересы будущего, способен правильно понять закономерность и общее направление историч. процесса, поскольку именно он является наследником историч. прошлого и реализует те задачи, к-рые оно поставило. Таким классом и является рабочий класс. Если настоящее, т.е. высшая ступень обществ. развития, бросает свет на прошлое, то верно и обратное: только глубокое знание прошлого дает возможность понять совр. действительность в ее революц. развитии. Как геологу необходима историч. геология, чтобы не блуждать вслепую в поисках нужных ему руд, как биологу для преобразования живой природы нужна И. происхождения видов, так и для построения нового, коммунистич. общества необходимо глубокое знание всей предшествующей И. человечества. Руководствуясь положениями историч. материализма, сов. и зарубежные историки-марксисты создали немало ценных исследований, по-новому раскрывающих важнейшие этапы технико-экономич. развития, И. классовой борьбы и культуры человечества. Успехи сов. историч. науки были бы еще больше, если бы в 1930–50-х гг. на нее не оказал пагубное влияние культ личности Сталина. Под влиянием культа личности многие важные историч. события, особенно из И. партии и сов. общества, освещались предвзято и неверно, роль Сталина необоснованно преувеличивалась, а многих других деятелей замалчивалась или охаивалась. Зачастую в историч. работах отсутствовал критич. подход к источникам. Догматизм, сковывавший теоретич. мысль историков, отрицательно сказывался и на освещении других разделов И., порождая конъюнктурщину и модернизацию прошлого. XX и XXII съезды КПСС, решительно осудившие культ личности, открыли широчайшие перспективы для развития историч. науки, к-рой партия придает большое значение. Важнейшие задачи историч. науки сформулированы в Программе КПСС: «Исследование проблем всемирной истории и современного мирового развития должно раскрывать закономерный процесс движения человечества к коммунизму, изменение соотношения сил в пользу социализма, обострение общего кризиса капитализма, крушение колониальной системы империализма и его последствия, подъем национал . смотреть

    ИСТОРИЯ

    (от греческого historía — рассказ о прошлых событиях, повествование о том, что узнано, исследовано) 1) Всякий процесс развития в природе и общес. смотреть

    ИСТОРИЯ

    знание о прошлом человечества; актуальное развертывание человеческой жизни. В первом смысле история — это познание происхождения и эволюции человечества, в частности народов и наций. Познание прошлого поднимает эпистемологическую проблему, т.е. проблему метода, которую можно сформулировать так: каковы методы, позволяющие установить объективное знание о прошлом и рассматривать историю как науку? Следовательно, нужно определить ее объект и ее метод. Объект истории: Чистая история — так, как ее некогда понимали, — имела обыкновение рассматривать лишь «события», т.е. уникальные факты, никогда не повторяющиеся и обычно связанные с деятельностью исторических лиц. Мы устанавливаем исторический «факт», объединяя устные и письменные свидетельства, семейные предания. Так, например, историк постарается найти точное месторасположение Алезии и выяснить мельчайшие детали, вынудившие в 52 г. до Р.Х. Версенгеторикса [Vercingetorix] сдаться Цезарю. «Отцом истории» считается греческий историк Геродот (ок. 485-420 гг. до Р.Х.). «История» Геродота — это рассказ о мидийских войнах, в который вплетены многочисленные сведения о нравах, повседневной жизни, законах и даже легендах этой эпохи. История как исследование причин — выше простого пересказа благодаря попытке объяснения. Родоначальником исторического объяснения считается Фу-кидид (470—401 гг. до Р.Х.), написавший «Историю пелопонесских войн», где он пытается вывести принцип, объяснить разумность одних событий в их сопоставлении с другими. При этом он заботится как о точности и глубоком знании исторических документов, так и о критическом подходе к информации. Французский историк и экономист Ф. Симиан (1873-1935) предпочтет опираться уже не на причины, а на условия («Заработная плата, социальная эволюция и деньги», 1932). Условия того или иного события, исторических перемен могут включать в себя многочисленные причины: они очерчивают рамки, за пределами которых событие уже не может произойти. Как только мы нашли смысл, структурирующий многочисленные события и управляющий общей эволюцией, мы можем говорить о законах. История, как и физика, хочет выявить постоянные связи, имеющие место в мире человеческих феноменов. Если взять отдельного индивида, то эти законы предстают здесь в качестве сил, превышающих его личную волю. Это так называемая «социологическая» концепция истории. В «Войне и мире» (1865-1869) Толстой подробно описал опыт генерала Кутузова, отказывавшегося предпринять какую-либо личную инициативу для того, чтобы позволить свободно действовать армейским частям и не мешать им общими действиями. Он понял, что общественные и человеческие законы, в чьих руках индивиды — лишь игрушки, должны привести великую Россию к неизбежной победе над наполеоновскими войсками. Маркс (1818-1883) развил эту теорию законов, управляющих эволюцией общества, усмотрев в экономическом базисе страны пружины эволюции надстроек (политический режим, идеология, культура). История, однако, показала, что предсказать будущее эти законы Марксу не помогли. Так, он предсказывал, что Великобритания, будучи наиболее развитой капиталистической страной, первая осуществит пролетарскую революцию; однако сегодня эта страна представляет собой один из последних оплотов парламентской монархии. Революция же, с точностью наоборот, имела место как раз в наименее развитых странах, преимущественно сельскохозяйственных, таких как Китай, Югославия и т.д.: теоретиком подобной эволюции был В. Ленин. Крах коллективистских режимов Восточной Европы в ноябре и декабре 1989 г. лишний раз показывает, сколько сюрпризов уготовано историей для своих теоретиков, пытающихся объяснить ее эволюцию. Методы объективного познания: центральным вопросом для историка, задумывающегося о своей деятельности, будет вопрос об объективности его знания о прошлом. Под этим следует понимать не только непредвзятость исторического повествования, но и его соответствие действительным событиям. Непредвзятость довольно проблематична, ведь сам историк — субъективность, введенная в историю; у него могут быть свои прогнозы о будущем общества. Так, например, Французская революция 1789 г. может вызывать весьма разные интерпретации: если субъективный историк является приверженцем социалистической линии, он выделит здесь понятие равенства, эгалитаризма («Всем поровну»). Если же он связывает будущее общества с либерализмом, то выделит понятие свободы («Каждому по заслугам и по взятой им на себя ответственности»). Политический деятель, заботящийся о сплоченности общества («братстве» французов), сможет поразмыслить об условиях, приведших в 1792-1794 гг. к террору, чтобы избежать в будущем повторения подобного процесса, и т.д. Однако если историк методологически выбрал критический и объективный подход, ему следует абстрагироваться от всех личных политических проектов. Объективность истории предполагает преодоление политической субъективности ради «субъективности более высокого ранга — субъективности человека» (Рикер, «История и истина», 1955). Симпатия, лежащая в основе понимания всех человеческих феноменов, предполагает некоторую долю критического духа и целостный подход. Одним словом, исторический факт, установленный историком, не должен смешиваться с событием: его поддерживают неторопливые и глубокие связи, на которых и он сам, в свою очередь, отражается и которые придают ему смысл. Так, например, если мы зададимся вопросом, что же считать важнейшим событием второй мировой войны именно как войны, нам, скорее всего, ответят: принятый американским конгрессом 11 марта 1941 г. закон о ленд-лизе, так называемый «закон о ссуде», позволивший ассигновать денежные средства Великобритании, затем СССР, Китаю и Франции, сражавшимся с противником, бесконечно превосходившим их в вооружении, — поскольку апостериори этот закон дает нам ключ к пониманию событий. После этого закона нападение 22 июня 1941 г. на Россию (план Барбаросса) можно считать обреченным на провал (поражение немцев под Москвой 5 сентября 1941 г., общий крах и капитуляция немецких армий под Сталинградом 2 февраля 1943 г.), а исход войны неизбежным как при наличии, так и при отсутствии непосредственного участия американских войск вслед за Пёрл-Харбор 7 декабря 1941 г. Зато, если это американское вмешательство и не является определяющим для исхода войны, оно расширило поле военных действий, ускорило их ход, и в конечном счете позволило избежать (в частности, благодаря высадке 6 июня 1944 г. в Нормандии) контроля СССР над всей Европой в течение последующих 44 лет. Таким образом, важнейшим «историческим фактом» будет тот, что полнее всего наделен «смыслом», позволяющим апостериори структурировать наибольшее число последующих событий. История—объект исследования множества дисциплин. Своим уже знаменитым анализом Бродель показал, что историю следует рассматривать многоступенчато, разложив ее на несколько планов, изучая различные типы исторических ритмов, в зависимости от того, идет ли речь об истории Земли (ледники, дрейф континентов, биохимическое атмосферное равновесие), истории общества или истории индивидов («Средиземноморье и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II», 1946): «Эта книга разделена на три части, причем каждая содержит в себе попытку объяснения целого. Первая затрагивает почти неподвижную историю, историю человека в его отношениях с окружающей его средой. Эта история течет медленно, перемены происходят неторопливо, здесь часты настойчивые повторы, беспрестанно возобновляемые циклы. От этой неподвижной истории отличается история с медленным ритмом: мы бы охотно назвали ее историей общества, если бы это выражение не подрастеряло свой истинный смысл, — это история групп и объединений. Каким образом эти глубинные волны приподнимают общий ансамбль средиземноморской жизни? Вот вопрос, занимавший меня во второй части этой книги, когда я последовательно изучал экономику, государства, общество, культуру, пытаясь наконец показать — чтобы сделать более ясной мою концепцию истории, — как работают все эти глубинные силы в такой сложной сфере, как война. Потому что война, как мы знаем, это уже сфера не только.сугубо личной ответственности. Наконец, третья часть, посвященная традиционной истории, или, если хотите, истории в измерении не человека, но индивида, событийной истории П. Лакомба и Ф. Симиана: оживление поверхности, волны, поднятые приливами в их всемогущем движении. История резких, быстрых, нервных колебаний. Сверхчувствительная по определению, каждый шаг которой заставляет историка держать наготове свои измерительные приборы. Но в качестве таковой самая захватывающая из всех, самая богатая человечностью и самая опасная тоже. Так мы пришли к многоступенчатому подходу, к разложению истории на планы. Или, если хотите, к различению в историческом времени времени географического, социального и индивидуального». Такая «тотальная история» может возникнуть лишь как объект множества дисциплин — от тектоники плит до психологии индивидов, включая математику, общую физику, химию (воздуха и материи), социологию и т.д. Истории (философия): размышление о природе и смысле истории. Каковы условия возможности размышления об истории? Сегодня телевидение, радио, пресса словно захватили монополию на историю. В связи с фактом распространенности, мирового масштаба и влияния новых средств непосредственной передачи информации история сегодня все больше и больше переживается в настоящем. Но это быстрое наступление исторической актуальности ведет к так называемой «событийной инфляции», оставляющей слишком мало места для рефлексии (П. Нора, «Возвращение события», 1947). «Символически, современная история могла бы начаться со слов Гёте, сказанных в Вальми: «И вы сможете сказать: я был там. » Современному событию свойственно работать на публику, никогда не обходиться без репортера-зрителя или зрителя-репортера, быть видимым уже в момент своего протекания, и эта «видимость» придает актуальности и ее специфичность в отношении истории и, одновременно, ее уже исторический аромат. Отсюда это впечатление игры, более правдивой, чем сама реальность, драматического дивертисмента, праздника, который общество само себе дает посредством великого события. В нем принимают участие одновременно и все и никто, потому что все образуют массу, к которой никто не принадлежит. Это событие без историка творится аффективным участием масс, единственным и уникальным средством, каким они могут участвовать в общественной жизни: участие требовательное и отчужденное, ненасытное и обделенное, множественное и предполагающее дистанцию, бессильное и, однако, суверенное, автономное и управляемое на расстоянии, как та неосязаемая реальность современной жизни, которую мы называем мнением. Это состояние вечной сверхинформированности и хронической недоинформированности характерно для современного общества. Выставленное напоказ событие больше не позволяет считаться с событийным эксгибиционизмом. Смешение неизбежное, но способствующее всякой неуверенности, тоске и общественной панике». Если мы перелистаем время или переместимся в пространстве, мы увидим, что целые народы и цивилизации, носителями которых они были, рождаются, расцветают и умирают, как живые организмы. Одна из первых и самых долгоживущих — египетская цивилизация, появившаяся к 3200 г. до Р.Х., — горела ярким огнем, творческим и продолжительным, тридцать веков, прежде чем погаснуть и вновь погрузиться в непроницаемую тишину и забвение человечества, вплоть до расшифровки ее письменности Шампольоном в 1824 г. История Древней Греции длилась четыре века, пока ее самые красивые памятники не начали приходить в упадок, история возведения соборов (готических и романских вместе) продолжалась пять веков (с XI по XVI в.), и т.д. От руин долины Нила до греческих руин, от Персеполиса до Эфеса, от Сан-Джимиано в Тоскане до любого из французских поселков, укрепленные стены которого нередко в XIII в. защищали население в три раза более многочисленное, чем сегодня, — мы видим, чтр история —это постоянный круговорот рождения, возрастания и упадка как городов, так и стран. Столицы, некогда игравшие важную роль в истории страны, сегодня исчезли с лица земли, и от их населения ничего не осталось; страны, занимавшие видное место в мировой истории, теперь сошли с ее сцены. Нам скажут на это, что у каждой страны своя история, что существует история цивилизаций. Но мы можем говорить об истории, лишь принимая во внимание то, что Греция подхватила факел египетской культуры, Рим перенял эстафету у Афин, а западное Возрождение — у Античности (через Северную Африку) и что все это культурное наследие, складывавшееся постепенно, перенимая что-то у прошлого, обогащаясь чем-то новым в другую эпоху и в другом месте, способствовало развитию и уровню как сегодняшней науки и техники, так и самой субстанции нашей культуры и нашей теперешней истории. Философия истории. Это была идея Канта: он считал, что, чтобы найти смысл истории, нужно рассматривать ее в масштабе всего человеческого рода, охватывающего собой все страны («Идея всеобщей истории с космополитической точки зрения», 1784). Кант начинает с очень современно звучащего размышления о мире: картина истории, лежащей на поверхности, неутешительна; это история безумия людей, преследующих свои собственные интересы, движимых «страстью к богатству, власти или почестям». Кант считает, что сама природа желала того, чтобы люди сражались друг с другом: «Средство, используемое природой для завершительного развития всех своих предрасположенностей — общественный антагонизм, который в будущем, однако, должен стать основой порядка, управляемого законом» (там же, 4-е положение). «Следовательно, в самой истории существует раздвоение на жизнь индивидов, с их страстями, битвами, амбициями, и на то, что совершается за пределами их опыта, в плане всеобщего, осуществление тайного плана природы по установлению порядка, в совершенстве управляющего внутренней политикой, и, посредством этого, также и политикой внешней» (там же, 8-е положение). Ту же раздвоенность анализирует и Гегель, отмечая, что «люди защищают свои личные цели от общего права: они действуют свободно» («Разум в истории», 1838), они действуют со своими страстями, но «под этой сумятицей, царящей на поверхности, совершается тайное и молчаливое дело» — реализация разума. В немецком существуют два различных слова: Geschichte — означающее историю в настоящем, связанную с произволом, и Historie — относящееся к «области становления духа. который сам себя опосредует» (предисловие к «Феноменологии духа», 1806), т.е. который сам себя познает. История, которая сама себя мыслит, которая имеет смысл, — это всеобщая история. Именно в ней все индивидуальные поступки найдут свой окончательный смысл, и именно поэтому «мировая история — это трибунал мира»; именно она судит значимость человеческой инициативы. («Философия права», 1821). Для Маркса и Энгельса осмысление истории вторично, главное — ее осуществление. Ее двигатель — классовая борьба: «Люди должны найти в себе силы жить для того, чтобы делать историю; но для того, чтобы жить, нужно сначала пить, есть, иметь жилье и одежду и что-то еще. Следовательно, первым историческим фактом будет производство средств, позволяющих удовлетворить человеческие потребности, производство самой материальной жизни. » (Маркс и Энгельс, «Немецкая идеология», 1846). «История — это не что иное, как смена различных поколений, так что каждое эксплуатирует материалы, капитал, производительные силы, доставшиеся ему от всех предыдущих поколений; таким образом, каждый образ действий передается по наследству, но уже в радикально изменившихся обстоятельствах, и, кроме того, он и сам меняет прежние обстоятельства, являясь орудием совершенно иной деятельности». «Эта концепция истории. не обязана, как идеалистическая концепция истории, искать какое-то понятие в каждом периоде истории, нет, она неизменно покоится на реальной исторической почве; она объясняет не практику на основе идей, но формирование идей в его связи с материальной практикой». Проблема, поставленная Хапдеггером, касается не содержания истории, но чего-то более первичного — самой «историчности». Почему человек является историческим существом? Для Хайдегтера «историчность» человека (т.е. тот факт, что человек — объект, субъект истории) покоится на его темпоральности, а эта темпоральность образует его существенное отношение к бытию. «Первоначальное развитие бытийствующего в его всеобщности, вопроща-ние о бытийствующем как таковом и начало западной истории — одно и то же; все это происходит одновременно, но «время» — само неизмеримое — делает возможным любое измерение» («О сущности истины», 1947). Другими словами, когда с зарождением науки в Древней Греции вспыхнула первая искра фундаментального вопрошания о бытии, для западного человека открылась возможность истории, в отличие от многочисленных народов, так и оставшихся без истории. Что касается Сартра, то в промежутке между написанием «Бытия и Ничто» (1943) и «Критики диалектического разума» (1960) он приходит к сознанию—в марксистском ключе —первостепенной роли истории, пытаясь встроить его в свою философию. Он пытается пояснить ту идею Энгельса, по которой человек одновременно и творит историю, и творится ею. «Если история ускользает от меня, то это не потому, что я не творю ее, но потому, что другой тоже ее творит. Наша историческая задача. — приблизить момент, когда история обретет свой единственный смысл. в конкретных людях, творящих ее сообща» («Вопрос о методе»). Сартр попытался соединить экзистенциализм с марксизмом с целью создания структурной и исторической антропологии, при этом не принижая, однако, основополагающую роль субъективности, даже если это коллективная субъективность (культура). Различные планы всеобщей истории. Различные способы анализа обогатили и уточнили понятие истории. Фуко (в «Словах и вещах») подчеркивал несовпадение истории, переживаемой людьми (где самые важные события могут быть обусловлены природной средой или множеством второстепенных причин), и истории, как она сама себя представляет. По его мнению, история не всегда одинаково «питает» сознание людей. До греков «типичным было. такое восприятие истории, когда вписывание человеческого времени в общее становление мира или, наоборот, расширение принципа и движения человеческого предназначения вплоть до мельчайших природных частиц создавало довольно гладкую картину общей истории, однотипную на каждом отрезке своего протекания, вовлекающую в один и тот же дрейф. всех людей, а с ними и вещи, животных, все живые и неживые существа. Была открыта история, внутренне присущая природе; и даже более того, для каждого типа живых существ были открыты формы приспособления к окружающей среде, позволившие позднее выявить нить эволюционного движения; кроме того, ученые показали, что собственно человеческие виды деятельности, такие как труд или язык, несут в себе историчность, которой нет места в общем повествовании людей и вещей: производство способов производства, капитал способов потребления, цена законов колебаний и изменений, которые нельзя объяснить только природными законами, или свести к общему рынку человечества». Как видим, размышление о всеобщей истории оказывается связанным с эволюцией самой исторической науки, изучающей различные исторические ритмы (Земли, природы, различных видов человеческой, общественной и индивидуальной деятельности). Наконец-то люди начали сознавать, что их история может изменить историю Земли (разрушением, загрязнением окружающей среды, чрезмерно активным использованием природных ресурсов), и подчиняться императиву, повелевающему искать в недрах самой техники средства охраны природной среды, защиты, насколько это возможно, Земли от разрушительного влияния человеческой истории (М. Серр, «Естественный договор», 1990). смотреть

    ИСТОРИЯ

    знание о прошлом человечества; актуальное развертывание человеческой жизни. В первом смысле история — это познание происхождения и эволюции человечества, в частности народов и наций. Познание прошлого поднимает эпистемологическую проблему, т.е. проблему метода, которую можно сформулировать так: каковы методы, позволяющие установить объективное знание о прошлом и рассматривать историю как науку? Следовательно, нужно определить ее объект и ее метод. Объект истории: Чистая история — так, как ее некогда понимали, — имела обыкновение рассматривать лишь «события», т.е. уникальные факты, никогда не повторяющиеся и обычно связанные с деятельностью исторических лиц. Мы устанавливаем исторический «факт», объединяя устные и письменные свидетельства, семейные предания. Так, например, историк постарается найти точное месторасположение Алезии и выяснить мельчайшие детали, вынудившие в 52 г. до Р.Х. Версенгеторикса [Vercingetorix] сдаться Цезарю. «Отцом истории» считается греческий историк Геродот (ок. 485-420 гг. до Р.Х.). «История» Геродота — это рассказ о мидийских войнах, в который вплетены многочисленные сведения о нравах, повседневной жизни, законах и даже легендах этой эпохи. История как исследование причин — выше простого пересказа благодаря попытке объяснения. Родоначальником исторического объяснения считается Фу-кидид (470—401 гг. до Р.Х.), написавший «Историю пелопонесских войн», где он пытается вывести принцип, объяснить разумность одних событий в их сопоставлении с другими. При этом он заботится как о точности и глубоком знании исторических документов, так и о критическом подходе к информации. Французский историк и экономист Ф. Симиан (1873-1935) предпочтет опираться уже не на причины, а на условия («Заработная плата, социальная эволюция и деньги», 1932). Условия того или иного события, исторических перемен могут включать в себя многочисленные причины: они очерчивают рамки, за пределами которых событие уже не может произойти. Как только мы нашли смысл, структурирующий многочисленные события и управляющий общей эволюцией, мы можем говорить о законах. История, как и физика, хочет выявить постоянные связи, имеющие место в мире человеческих феноменов. Если взять отдельного индивида, то эти законы предстают здесь в качестве сил, превышающих его личную волю. Это так называемая «социологическая» концепция истории. В «Войне и мире» (1865-1869) Толстой подробно описал опыт генерала Кутузова, отказывавшегося предпринять какую-либо личную инициативу для того, чтобы позволить свободно действовать армейским частям и не мешать им общими действиями. Он понял, что общественные и человеческие законы, в чьих руках индивиды — лишь игрушки, должны привести великую Россию к неизбежной победе над наполеоновскими войсками. Маркс (1818-1883) развил эту теорию законов, управляющих эволюцией общества, усмотрев в экономическом базисе страны пружины эволюции надстроек (политический режим, идеология, культура). История, однако, показала, что предсказать будущее эти законы Марксу не помогли. Так, он предсказывал, что Великобритания, будучи наиболее развитой капиталистической страной, первая осуществит пролетарскую революцию; однако сегодня эта страна представляет собой один из последних оплотов парламентской монархии. Революция же, с точностью наоборот, имела место как раз в наименее развитых странах, преимущественно сельскохозяйственных, таких как Китай, Югославия и т.д.: теоретиком подобной эволюции был В. Ленин. Крах коллективистских режимов Восточной Европы в ноябре и декабре 1989 г. лишний раз показывает, сколько сюрпризов уготовано историей для своих теоретиков, пытающихся объяснить ее эволюцию. Методы объективного познания: центральным вопросом для историка, задумывающегося о своей деятельности, будет вопрос об объективности его знания о прошлом. Под этим следует понимать не только непредвзятость исторического повествования, но и его соответствие действительным событиям. Непредвзятость довольно проблематична, ведь сам историк — субъективность, введенная в историю; у него могут быть свои прогнозы о будущем общества. Так, например, Французская революция 1789 г. может вызывать весьма разные интерпретации: если субъективный историк является приверженцем социалистической линии, он выделит здесь понятие равенства, эгалитаризма («Всем поровну»). Если же он связывает будущее общества с либерализмом, то выделит понятие свободы («Каждому по заслугам и по взятой им на себя ответственности»). Политический деятель, заботящийся о сплоченности общества («братстве» французов), сможет поразмыслить об условиях, приведших в 1792-1794 гг. к террору, чтобы избежать в будущем повторения подобного процесса, и т.д. Однако если историк методологически выбрал критический и объективный подход, ему следует абстрагироваться от всех личных политических проектов. Объективность истории предполагает преодоление политической субъективности ради «субъективности более высокого ранга — субъективности человека» (Рикер, «История и истина», 1955). Симпатия, лежащая в основе понимания всех человеческих феноменов, предполагает некоторую долю критического духа и целостный подход. Одним словом, исторический факт, установленный историком, не должен смешиваться с событием: его поддерживают неторопливые и глубокие связи, на которых и он сам, в свою очередь, отражается и которые придают ему смысл. Так, например, если мы зададимся вопросом, что же считать важнейшим событием второй мировой войны именно как войны, нам, скорее всего, ответят: принятый американским конгрессом 11 марта 1941 г. закон о ленд-лизе, так называемый «закон о ссуде», позволивший ассигновать денежные средства Великобритании, затем СССР, Китаю и Франции, сражавшимся с противником, бесконечно превосходившим их в вооружении, — поскольку апостериори этот закон дает нам ключ к пониманию событий. После этого закона нападение 22 июня 1941 г. на Россию (план Барбаросса) можно считать обреченным на провал (поражение немцев под Москвой 5 сентября 1941 г., общий крах и капитуляция немецких армий под Сталинградом 2 февраля 1943 г.), а исход войны неизбежным как при наличии, так и при отсутствии непосредственного участия американских войск вслед за Перл-Харбор 7 декабря 1941 г. Зато, если это американское вмешательство и не является определяющим для исхода войны, оно расширило поле военных действий, ускорило их ход, и в конечном счете позволило избежать (в частности, благодаря высадке 6 июня 1944 г. в Нормандии) контроля СССР над всей Европой в течение последующих 44 лет. Таким образом, важнейшим «историческим фактом» будет тот, что полнее всего наделен «смыслом», позволяющим апостериори структурировать наибольшее число последующих событий. История—объект исследования множества дисциплин. Своим уже знаменитым анализом Бродель показал, что историю следует рассматривать многоступенчато, разложив ее на несколько планов, изучая различные типы исторических ритмов, в зависимости от того, идет ли речь об истории Земли (ледники, дрейф континентов, биохимическое атмосферное равновесие), истории общества или истории индивидов («Средиземноморье и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II», 1946): «Эта книга разделена на три части, причем каждая содержит в себе попытку объяснения целого. Первая затрагивает почти неподвижную историю, историю человека в его отношениях с окружающей его средой. Эта история течет медленно, перемены происходят неторопливо, здесь часты настойчивые повторы, беспрестанно возобновляемые циклы. От этой неподвижной истории отличается история с медленным ритмом: мы бы охотно назвали ее историей общества, если бы это выражение не подрастеряло свой истинный смысл, — это история групп и объединений. Каким образом эти глубинные волны приподнимают общий ансамбль средиземноморской жизни? Вот вопрос, занимавший меня во второй части этой книги, когда я последовательно изучал экономику, государства, общество, культуру, пытаясь наконец показать — чтобы сделать более ясной мою концепцию истории, — как работают все эти глубинные силы в такой сложной сфере, как война. Потому что война, как мы знаем, это уже сфера не только.сугубо личной ответственности. Наконец, третья часть, посвященная традиционной истории, или, если хотите, истории в измерении не человека, но индивида, событийной истории П. Лакомба и Ф. Симиана: оживление поверхности, волны, поднятые приливами в их всемогущем движении. История резких, быстрых, нервных колебаний. Сверхчувствительная по определению, каждый шаг которой заставляет историка держать наготове свои измерительные приборы. Но в качестве таковой самая захватывающая из всех, самая богатая человечностью и самая опасная тоже. Так мы пришли к многоступенчатому подходу, к разложению истории на планы. Или, если хотите, к различению в историческом времени времени географического, социального и индивидуального». Такая «тотальная история» может возникнуть лишь как объект множества дисциплин — от тектоники плит до психологии индивидов, включая математику, общую физику, химию (воздуха и материи), социологию и т.д. Истории (философия): размышление о природе и смысле истории. Каковы условия возможности размышления об истории? Сегодня телевидение, радио, пресса словно захватили монополию на историю. В связи с фактом распространенности, мирового масштаба и влияния новых средств непосредственной передачи информации история сегодня все больше и больше переживается в настоящем. Но это быстрое наступление исторической актуальности ведет к так называемой «событийной инфляции», оставляющей слишком мало места для рефлексии (П. Нора, «Возвращение события», 1947). «Символически, современная история могла бы начаться со слов Гете, сказанных в Вальми: «И вы сможете сказать: я был там. » Современному событию свойственно работать на публику, никогда не обходиться без репортера-зрителя или зрителя-репортера, быть видимым уже в момент своего протекания, и эта «видимость» придает актуальности и ее специфичность в отношении истории и, одновременно, ее уже исторический аромат. Отсюда это впечатление игры, более правдивой, чем сама реальность, драматического дивертисмента, праздника, который общество само себе дает посредством великого события. В нем принимают участие одновременно и все и никто, потому что все образуют массу, к которой никто не принадлежит. Это событие без историка творится аффективным участием масс, единственным и уникальным средством, каким они могут участвовать в общественной жизни: участие требовательное и отчужденное, ненасытное и обделенное, множественное и предполагающее дистанцию, бессильное и, однако, суверенное, автономное и управляемое на расстоянии, как та неосязаемая реальность современной жизни, которую мы называем мнением. Это состояние вечной сверхинформированности и хронической недоинформированности характерно для современного общества. Выставленное напоказ событие больше не позволяет считаться с событийным эксгибиционизмом. Смешение неизбежное, но способствующее всякой неуверенности, тоске и общественной панике». Если мы перелистаем время или переместимся в пространстве, мы увидим, что целые народы и цивилизации, носителями которых они были, рождаются, расцветают и умирают, как живые организмы. Одна из первых и самых долгоживущих — египетская цивилизация, появившаяся к 3200 г. до Р.Х., — горела ярким огнем, творческим и продолжительным, тридцать веков, прежде чем погаснуть и вновь погрузиться в непроницаемую тишину и забвение человечества, вплоть до расшифровки ее письменности Шампольоном в 1824 г. История Древней Греции длилась четыре века, пока ее самые красивые памятники не начали приходить в упадок, история возведения соборов (готических и романских вместе) продолжалась пять веков (с XI по XVI в.), и т.д. От руин долины Нила до греческих руин, от Персеполиса до Эфеса, от Сан-Джимиано в Тоскане до любого из французских поселков, укрепленные стены которого нередко в XIII в. защищали население в три раза более многочисленное, чем сегодня, — мы видим, чтр история —- это постоянный круговорот рождения, возрастания и упадка как городов, так и стран. Столицы, некогда игравшие важную роль в истории страны, сегодня исчезли с лица земли, и от их населения ничего не осталось; страны, занимавшие видное место в мировой истории, теперь сошли с ее сцены. Нам скажут на это, что у каждой страны своя история, что существует история цивилизаций. Но мы можем говорить об истории, лишь принимая во внимание то, что Греция подхватила факел египетской культуры, Рим перенял эстафету у Афин, а западное Возрождение — у Античности (через Северную Африку) и что все это культурное наследие, складывавшееся постепенно, перенимая что-то у прошлого, обогащаясь чем-то новым в другую эпоху и в другом месте, способствовало развитию и уровню как сегодняшней науки и техники, так и самой субстанции нашей культуры и нашей теперешней истории. Философия истории. Это была идея Канта: он считал, что, чтобы найти смысл истории, нужно рассматривать ее в масштабе всего человеческого рода, охватывающего собой все страны («Идея всеобщей истории с космополитической точки зрения», 1784). Кант начинает с очень современно звучащего размышления о мире: картина истории, лежащей на поверхности, неутешительна; это история безумия людей, преследующих свои собственные интересы, движимых «страстью к богатству, власти или почестям». Кант считает, что сама природа желала того, чтобы люди сражались друг с другом: «Средство, используемое природой для завершительного развития всех своих предрасположенностей — общественный антагонизм, который в будущем, однако, должен стать основой порядка, управляемого законом» (там же, 4-е положение). «Следовательно, в самой истории существует раздвоение на жизнь индивидов, с их страстями, битвами, амбициями, и на то, что совершается за пределами их опыта, в плане всеобщего, осуществление тайного плана природы по установлению порядка, в совершенстве управляющего внутренней политикой, и, посредством этого, также и политикой внешней» (там же, 8-е положение). Ту же раздвоенность анализирует и Гегель, отмечая, что «люди защищают свои личные цели от общего права: они действуют свободно» («Разум в истории», 1838), они действуют со своими страстями, но «под этой сумятицей, царящей на поверхности, совершается тайное и молчаливое дело» — реализация разума. В немецком существуют два различных слова: Geschichte — означающее историю в настоящем, связанную с произволом, и Historie — относящееся к «области становления духа. который сам себя опосредует» (предисловие к «Феноменологии духа», 1806), т.е. который сам себя познает. История, которая сама себя мыслит, которая имеет смысл, — это всеобщая история. Именно в ней все индивидуальные поступки найдут свой окончательный смысл, и именно поэтому «мировая история — это трибунал мира»; именно она судит значимость человеческой инициативы. («Философия права», 1821). Для Маркса и Энгельса осмысление истории вторично, главное — ее осуществление. Ее двигатель — классовая борьба: «Люди должны найти в себе силы жить для того, чтобы делать историю; но для того, чтобы жить, нужно сначала пить, есть, иметь жилье и одежду и что-то еще. Следовательно, первым историческим фактом будет производство средств, позволяющих удовлетворить человеческие потребности, производство самой материальной жизни. » (Маркс и Энгельс, «Немецкая идеология», 1846). «История — это не что иное, как смена различных поколений, так что каждое эксплуатирует материалы, капитал, производительные силы, доставшиеся ему от всех предыдущих поколений; таким образом, каждый образ действий передается по наследству, но уже в радикально изменившихся обстоятельствах, и, кроме того, он и сам меняет прежние обстоятельства, являясь орудием совершенно иной деятельности». «Эта концепция истории. не обязана, как идеалистическая концепция истории, искать какое-то понятие в каждом периоде истории, нет, она неизменно покоится на реальной исторической почве; она объясняет не практику на основе идей, но формирование идей в его связи с материальной практикой». Проблема, поставленная Хапдеггером, касается не содержания истории, но чего-то более первичного — самой «историчности». Почему человек является историческим существом? Для Хайдегтера «историчность» человека (т.е. тот факт, что человек — объект, субъект истории) покоится на его темпоральности, а эта темпоральность образует его существенное отношение к бытию. «Первоначальное развитие бытийствующего в его всеобщности, вопроща-ние о бытийствующем как таковом и начало западной истории — одно и то же; все это происходит одновременно, но «время» — само неизмеримое — делает возможным любое измерение» («О сущности истины», 1947). Другими словами, когда с зарождением науки в Древней Греции вспыхнула первая искра фундаментального вопрошания о бытии, для западного человека открылась возможность истории, в отличие от многочисленных народов, так и оставшихся без истории. Что касается Сартра, то в промежутке между написанием «Бытия и Ничто» (1943) и «Критики диалектического разума» (1960) он приходит к сознанию—- в марксистском ключе —первостепенной роли истории, пытаясь встроить его в свою философию. Он пытается пояснить ту идею Энгельса, по которой человек одновременно и творит историю, и творится ею. «Если история ускользает от меня, то это не потому, что я не творю ее, но потому, что другой тоже ее творит. Наша историческая задача. — приблизить момент, когда история обретет свой единственный смысл. в конкретных людях, творящих ее сообща» («Вопрос о методе»). Сартр попытался соединить экзистенциализм с марксизмом с целью создания структурной и исторической антропологии, при этом не принижая, однако, основополагающую роль субъективности, даже если это коллективная субъективность (культура). Различные планы всеобщей истории. Различные способы анализа обогатили и уточнили понятие истории. Фуко (в «Словах и вещах») подчеркивал несовпадение истории, переживаемой людьми (где самые важные события могут быть обусловлены природной средой или множеством второстепенных причин), и истории, как она сама себя представляет. По его мнению, история не всегда одинаково «питает» сознание людей. До греков «типичным было. такое восприятие истории, когда вписывание человеческого времени в общее становление мира или, наоборот, расширение принципа и движения человеческого предназначения вплоть до мельчайших природных частиц создавало довольно гладкую картину общей истории, однотипную на каждом отрезке своего протекания, вовлекающую в один и тот же дрейф. всех людей, а с ними и вещи, животных, все живые и неживые существа. Была открыта история, внутренне присущая природе; и даже более того, для каждого типа живых существ были открыты формы приспособления к окружающей среде, позволившие позднее выявить нить эволюционного движения; кроме того, ученые показали, что собственно человеческие виды деятельности, такие как труд или язык, несут в себе историчность, которой нет места в общем повествовании людей и вещей: производство способов производства, капитал способов потребления, цена законов колебаний и изменений, которые нельзя объяснить только природными законами, или свести к общему рынку человечества». Как видим, размышление о всеобщей истории оказывается связанным с эволюцией самой исторической науки, изучающей различные исторические ритмы (Земли, природы, различных видов человеческой, общественной и индивидуальной деятельности). Наконец-то люди начали сознавать, что их история может изменить историю Земли (разрушением, загрязнением окружающей среды, чрезмерно активным использованием природных ресурсов), и подчиняться императиву, повелевающему искать в недрах самой техники средства охраны природной среды, защиты, насколько это возможно, Земли от разрушительного влияния человеческой истории (М. Серр, «Естественный договор», 1990). . смотреть

    ИСТОРИЯ

    ФИЛОСОФИИ — философская дисциплина, предметом которой является процесс возникновения и развития философского знания. И.Ф. представляет собой теоретическую реконструкцию, интерпретацию и критическое осмысление этого знания, выявление внутренней связи и взаимообусловленности его составляющих, представленных различными философскими течениями, школами и направлениями, а также выявление их социокультурной обусловленности. Будучи специфическим способом философского исследования, имеющим дело с проблемами, невходящими непосредственно в корпус идей философии как таковой, И.Ф. и соответствующие исследования впервые возникают еще в античности, представляя собой критический анализ идей предшествующих философов, органически вплетенный в контекст изложений собственных взглядов и идей. Первыми, наиболее глубокими описаниями в русле И.Ф. следует считать произведения Аристотеля, оставившего нам широкую панораму взглядов своих соотечественников. Вслед за ним интересные попытки осмысления философских учений античности представляют собой работы таких мыслителей-скептиков, как Диоген Лаэртский и Секст-Эмпирик. Будучи замечательными памятниками литературы тех лет, сочинения этих авторов не являются в то же самое время хронологически последовательным, а тем более систематическим изложением И.Ф. Так, книга Диогена Лаэртского «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» оказывается перегруженной множеством не относящихся к делу биографий, античными анекдотами и многочисленными отклонениями от основной темы. Однако, несмотря на все это, она погружает читателя в реалии античной жизни и быта, знакомит с разнообразными и яркими личностями, четко передавая саму атмосферу и дух тогдашнего стиля философствования. В эпоху средневековья исследования в области И.Ф. становятся частью комментаторской и интерпретационной работы с текстом, в процессе которой реконструировались основные идеи философов-предшественников, гл. обр. Отцов Церкви, а позднее — трудов Платона, Аристотеля и др., в полемике с которыми выдвигались порой и достаточно оригинальные положения. В строгом смысле слова собственно историко-философские сочинения появляются значительно позже с целью реализовать потребность в соответствующей литературе для тех систематических учебных курсов, которые постепенно начинают читать в большинстве западноевропейских университетов. Однако и они отличались излишней описательностью и не представляли собой, строго говоря, систематически-целостного, концептуального рассмотрения историко-философского процесса. Принято полагать, что существеннейшей точкой роста историко-философского знания стало появление гегелевских «Лекций по истории философии», ознаменовавших становление И.Ф. как конституированной теоретической дисциплины. Для понимания гегелевской И.Ф. важное значение имеет его программа построения всей системы философии. Согласно Гегелю, вне такой системы невозможно вообще подлинное постижение исторического движения философии к «форме науки», поступательное ее движение к той цели, когда она могла бы стать не любовью к знанию, а «действительным знанием». Вне такого рода системы, в которой И.Ф. становится логически завершающей ее частью, философская мысль, согласно Гегелю, предстает лишь как внешняя история мнений, галерея нелепиц и заблуждений. Именно т.обр. она и постигалась до сих пор, т.е. историографически. Гегель считал, что И.Ф. — есть дело самой философии; только путем изучения ее истории можно «быть введенным в самое эту науку». И.Ф. — это история восхождения мысли к самой себе и тем самым нахождение самой себя, а поскольку философия есть движение духа к самосознанию, его саморазвитие к абсолютному знанию, постольку философия и И.Ф. для Гегеля оказываются тождественными. Именно поэтому И.Ф. и становится возможной только как теория, которая не включает в свое содержание и состав личность, индивидуальные черты того или иного мыслителя. К числу главных идей концепции Гегеля можно отнести следующие: 1) историко-философский процесс он рассматривает как закономерное, поступательное развитие, в котором все философские системы оказываются необходимым внутренним образом связаны между собой, т.к. каждая из них являет собой изображение особенной ступени в процессе развития абсолютного духа, последовательно осуществляющего себя в его движении к абсолютной истине; 2) каждую философскую систему Гегель рассматривает как самосознание исторически конкретной эпохи; существует, т.обр., непосредственная связь между философией и историческими условиями, государством, культурой, искусством и т.д. Именно они и определяют ее основное содержание и значение; но исторические условия меняются — значит меняется и философия, к которой, следовательно, надо подходить исторически; 3) философские системы прошлого, однако, не опровергаются и не предаются забвению; их принципы, освобожденные от свойственной им исторической ограниченности, усваиваются последующими учениями, сохраняя рациональные моменты предшествующих учений, более глубоко и обстоятельно раскрывая абсолютное. Развитие, т.обр., осуществляется на основе преемственности. Считая философию (и И.Ф.) постоянно развивающейся системой, Гегель обращает вектор этого развития исключительно в прошлое, не распространяя принцип развития на свою собственную систему взглядов, рассматриваемую им в качестве заключительного звена мировой цепи, вобравшей в себя все моменты философской истины, ранее выступавшие обособленно и даже находясь в противоречии друг к другу. И.Ф. в собственном смысле слова Гегель начинает лишь с Запада, где, по его словам, впервые «взошла свобода самосознания», исключая т.обр. мысль Востока из этого процесса развития. Но и в самой западной его ветви акцентируются глав. обр. две ее «эпохи» — греческая и германская. Судьба послегегелевской философии определялась по преимуществу тем, что гегельянство постепенно сдавало одну за другой свои позиции. Однако в области историко-философских исследований идеи Гегеля оказались наиболее притягательными и потому более долговечными. Обозначенные им перспективы по превращению этой науки в единую, цельную и строгую систему знаний, позволили сохранить доминирующее положение его концепции вплоть до начала 20 в. С середины 19 в. и вплоть до начала последующего столетия гегелевская идея о необходимости и разумности преемственой смены философских систем, а также его мысль о прогрессивном развитии философской мысли, постигающей истину в своей собственной истории, сыграли большую роль в реальном становлении И.Ф.; более того, они способствовали широкому распространению в академических кругах интереса к историко-философским исследованиям. Труды Фейербаха, Э. Эрдмана, Э. Целлера, Фишера, Ф. Ланге, Виндельбанда и др. являют собой пример чрезвычайно интенсивной работы в данной отрасли философского знания. Многие мыслители того времени были убеждены в том, что этот исторический интерес должен быть объяснен не в последнюю очередь и той ситуацией, которая сложилась в развитии философии последней трети 19 ст. Так, по словам Виндельбанда, это была тупиковая ситуация, в которой от философии остались только ее история и историческая ценность. Господство позитивизма, вульгарного материализма, психологизма и т.п. ослабило авторитет философии ъ ее попытках обоснования научного знания и поиска общезначимой истины, выдвинув на первый план лишь «историческое изучение человеческого духа». К последней трети 19 в. И.Ф. постепенно превращается в специальный, самостоятельный раздел философии, претендующий на роль особого теоретического введения в разработку философских проблем. Все это требовало критического переосмысления множества новых исторических и другого рода фактов и факторов, оказывающих влияние на формирование философских учений; отказа от исключительно спекулятивного конструирования И.Ф.; произвольного истолкования тех или иных философских течений с целью достижения целостности умозрительной концепции. Не отвергая в целом ряд основополагающих гегелевских принципов, его ученики — Эрдман, Целлер и Фишер — концентрируют свои усилия на освоении новой фактологии, пытаясь максимально строго в композиционном отношении расположить этот богатый материал, не забывая при этом отчетливо выявлять и общие тенденции развития философии. Наиболее интересных результатов на этом пути добились Целлер и Фишер, опубликовавшие фундаментальные труды по истории как древней, так и новой философии, на которых воспитывалось несколько поколений европейских философов. В конце 19 — начале 20 вв. выходит в свет ряд фундаментальных работ Виндельбанда, двухтомная «История философии» которого явилась оригинальным освещением процесса развития философской мысли от Декарта до Гербарта. Уделив наибольшее внимание становлению философской мысли в эпоху Нового времени, Вин-дельбанд показал глубокую связь этого процесса с духовно-культурным развитием общества; выявил взаимоотношения и взаимовлияния между самыми различными областями человеческой культуры. Т.о. философия перестала казаться умозрительной, спекулятивной и оторванной от жизни, демонстрируя свою тесную связь с наукой и искусством, религией и политикой и др. сферами общественной жизни. Помимо «Истории древней философии» им был подготовлен еще и общий курс истории философии, охватывающий все ее эпохи и периоды, озаглавленный «Учебник истории философии» (1912). В этой работе он резко изменил свой обычный метод исторического изложения философского процесса, отказавшись от преимущественно хронологического описания и использования обилия биографических данных, акцентировав культурологический подход к рассмотрению И.Ф. Последняя предстала здесь в качестве единого, целостного процесса, обусловленного сверхэмпирическими, общезначащими ценностями; процесса, в ходе которого европейское человечество запечатлело в научных понятиях «свое миросозерцание и миропонимание». Будучи глубоко концептуальным изложением историко-философского процесса, представленного глав, обр. с точки зрения его основных проблем и понятий, теоретическая модель Виндельбанда не игнорировала и фактической стороны дела, аккумулируя множество реальных исторических данных, органически укладывающихся в общую канву философского развития. Традиции рационалистических идеалистических концепций И.Ф. в 1-ой трети 20 в. были продолжены Н. Гартманом, попытавшимся спасти целостное видение философии путем устранения наиболее одиозных «приемов панлогизирования, приводящих к мистификации реальных процессов.» В итоге он осуществил своеобразный синтез гегельянства с кантианством и неокантианством в русле идей разработанной им «критической онтологии», представив И.Ф. как прогрессирующий ряд человеческих решений системы вечных философских проблем. При этом единство историко-философского процесса виделось ему в общности проблем для философии как таковой. Наряду с образцами академического историко-философского анализа в философии 20 ст. можно встретить и варианты весьма нетрадиционных истолкований мысли прошлого, отличающихся к тому же достаточно радикальными обобщениями. Речь идет об отказе от простого выявления интенций того или иного мыслителя и подчинении историко-философской работы проблемной интерпретации. В западной же И.Ф. принципиально новый поворот исследованиям был задан в конце 19 — начале 20 вв. Большое влияние на этот принципиально новый тип отношения к традиции прошлого оказал еще в конце 19 в. Дильтей, утверждавший, что И.Ф. следует вообще понимать как своего рода анархию философских систем, в основе которых лежит исключительно индивидуальное мироощущение, воспроизводящее неизбежное для любой исторической эпохи чувство жизни — иррациональное, импульсивное, глубоко субъективное и потому в принципе несовместимое с какой-либо логикой или закономерностью. У Дильтея, в неокантианстве, в феноменологии Гуссерля и др. возникает историко-философский анализ новой формы, когда все оценки предшествующей философской традиции оказываются определены предпосылками, принятыми «новейшей» философской мыслью. В этом же направлении формируется и модель И.Ф. Хайдеггера, призывающего «продуманно прислушаться к традиции, не замыкаясь в прошлом, а думая о современности». Исследования по И.Ф. Хайдеггера оказываются органически подчинены его главной философской задаче — прояснению вопроса о Бытии, которое, как он считал, было предано забвению всей предшествующей метафизической традицией Запада, отодвинувшей его в своих истолкованиях сущего на второй план, поэтому любое обращение мыслителя к этой традиции ставит своей целью отнюдь не попытку ее ретрансляции или реконструкции, а поиск доступа к самому Бытию, того, что скрывает за собой эта традиция. Стремясь преодолеть сложившийся веками в Западной Европе метафизический способ мышления, выявить единую логику Бытия, постоянно выступавшего в образе сущего, Хайдеггер ставит на первый план всех своих исследований экспликацию онтологической проблематики. Т.о. вся его историко-философская работа может быть понята исключительно при условии соотнесения ее с общими целями и задачами его философствования. Вслед за Хайдеггером новейшая западная философия демонстрирует программную вольность и свободу в обращении с историко-философским материалом, стремление дистанцироваться в своем интеллектуальном развитии от самих основ классического философствования. Единственное, что связывает новейших философов с традицией — это то, что мыслители прошлого становятся темой их собственных интеллектуальных изысков (Деррида, Делез и др., например, создают ряд вымышленных имен с целью показать отсутствие в И.Ф. вечных или «сквозных» тем и, более того, фиксированного мета-словаря, которые обеспечивали бы единое логическое пространство для философского дискурса). Господствующей здесь становится идея, согласно которой все философские учения являются исключительно оригинальными системами, неподвластными какому бы то ни было историческому развитию и потому представляющими собой независимые друг от друга вневременные духовные ценности. Отсюда аутентичное содержание каждого учения являет собой неповторимую творческую индивидуальность его автора, своего рода способ его самоутверждения. Тем самым обосновывается плюрализм в интерпретации историко-философского процесса и устраняется то возможное общефилософское пространство, в котором могли бы быть соотносимы позиции различных мыслителей, ставится под сомнение как наличие «вечных» вопросов в И.Ф., так и сама возможность осмысленного диалога между философами. Т.Г. Румянцева. смотреть

    ИСТОРИЯ

    ИСТОРИЯ способ существования во времени человека и человечества; повествование о происшедшем как особая форма культуры, специализированная д. смотреть

    Источник

Читайте также:  Из стихотворения выпиши глаголы и прилагательные ночью вьюга снежная